ров.
***
От танкового корпуса русских не осталось и следа – только стеклянные поля, рыжий песок и воспоминания. “Брахмаширас” остался на поле боя один, Эрих Траурихлиген не слышал вокруг себя ничего, кроме зловещей, смертельной тишины. Баум постарался на славу, выманив за собою все их глупые танки, и теперь путь к городку был открыт – заходи, хоть пешком и без оружия, никто не помешает! Траурихлиген был весьма доволен своей машиной – пара выстрелов и победа в кармане. Ухмыльнувшись, он завёл фантастический двигатель и его гигантский “паук” поскакал прямо к городу, всё набирая скорость, кроша лапами стеклянные поля, перескакивая через овражки и сгоревшие чёрные остовы подбитых танков. Вскоре он увидел городские строения, окружённые полосами глубоких рвов и “ежей”, которые задержат любой танк. Кроме “брахмашираса”. Да, они готовы, хорошо укрепились – не приготовились только к тому, что к ним сейчас приедет Эрих Траурихлиген! Годок был неподвижен: оставшиеся в нём люди, чуть живые от страха, прятались в подвалах домов, а на баррикадах остались только солдаты, которым некуда было бежать и нельзя было спрятаться. На баррикады вышел и лейтенант Комаров, покинув райком после того, как полковник Соловьёв улетел на самолёте, который за ними прислали. Суровый полковник на поверку сам оказался трусом, влез в самолёт, скорчив жалкую мину, и исчез, переложив бремя командования на плечи двадцатитрёхлетнего Комарова. Лейтенант засел в окопе, у самого поля, с которого, ревя, неслись к городскому посёлку фашистские танки. Пыль стояла столбом, дышать было почти невозможно, а где-то далеко всё горело, пылало, как сплошная стена огня. В руках Комарова было противотанковое ружьё – он был готов стрелять из него и подбивать танки до тех пор, пока у него не закончатся боеприпасы, или пока вражеская пуля не настигнет его самого. Кроме Комарова в окопе сидели солдаты, призванные в армию из Еленовских Карьеров – разных возрастов, разных профессий, разные люди, которых объединило общее горе. Они так же как и Комаров, ждали врага, сжимая оружие в своих руках.
Лейтенант зорко всматривался в горящий, затянутый пылью и дымом горизонт, чтобы не пропустить первый танк, который войдёт в зону поражения его ружья. Его задержат рвы и укрепления, позволив Комарову прицелиться, выстрелить и подбить вражескую машину. И вдруг, разрезая пыль и дым небывалым корпусом, выдвинулась некая очень странная машина, вовсе непохожая на танк, без гусениц, без пушки... Широко шагая на удивительных и жутких лапах, которых у неё было целых восемь, как у паука, она очень быстро приблизилась, оказавшись перед полосой “ежей”, сваренных из железнодорожных рельс.
-Что это такое? – спросил у Комарова один юный солдат, повернув к нему своё испуганное лицо, усаженное подростковыми прыщиками.
-Танк у них такой, наверное... – ответил лейтенант Комаров, который боялся так же, как и этот юный солдат, но не мог никому показать свой страх, чтобы не деморализовать войска. – Оно не пройдёт, мы хорошо укрепили... – негромко прибавил он, надеясь, что эта странная машина не преодолеет рвы...
Сжимая в грязной и потной руке противотанковое ружьё, лейтенант Комаров видел, как чудовище приблизилось к первому рву, ломая лапами “ежи” и баррикады... Недалеко от него стояла пушка “ЗИС-2”, но солдаты возле неё почему-то не стреляли в эту штуку, а таращились на неё, как на писаную торбу...
-Стреляй, стреляй в него чего торчишь?? – закричал Комаров, подскочив и схватив за воротник сержанта, который командовал расчётом. – Наводи!! – заорал он наводчику, который таращился так же, как и командир, не моргал даже...
Выпав из ступора, наводчик бешено закрутил ручку, наводя орудие на странного врага... А сержант так и остался торчать, брошенный Комаровым... Комаров прыгнул обратно в окоп, схватив брошенное своё ружьё и пригнулся за бруствер, чтобы в него ничего не угодило, надвинув каску почти на самый нос, он смотрел, как наводчик целится, чтобы не промахнуться... И в тот же миг чудовище широко прыгнуло, перемахнув рвы, и жёстко приземлилось, смяв лапами и “ЗИС-2”, и всех солдат, которые находились возле него. По земле под его жуткими, когтистыми ногами потекла кровь растоптанных, а окоп к Комарову скатилась жестоко отрубленная голова. Лейтенант бы побежал отсюда, как ошпаренный, потому что страх съел его с потрохами, но его держал на месте приказ “победить или погибнуть”, который Комаров, как настоящий коммунист, всё ещё соблюдал, едва борясь с леденящим кровь страхом. Сжав противотанковое ружьё обеими руками, он попытался прицелиться в невозмутимо шагающее чудовище, которое сминало, давило и убивало всё, на что наступит.
Комаров мог бы отсидеться в пустом окопе, ведь паук прошёл мимо, удаляясь по городским улицам, выворачивая куски асфальта и не переставая убивать, но он всё-таки, выстрелил, видя, как другие выжившие солдаты тоже пытаются стрелять. Комаров был уверен, что попал в фашистскую машину, но его снаряд просто отскочил от её сверкающего бока, даже не поцарапав её. Паук пёр вперёд, широко переступая лапами, он был сделан из чего-то такого, что не могли пробить снаряды, которые отскакивали и отскакивали, высекая ужасные искры. Страшная машина уже вклинилась в город, шла мимо нетронутых артиллерией домов.
-Умри!! Умри!! – солдат выскочил на балкон, на котором сохранились ещё цветочные горшки, вскинул свой ППШ и принялся сурово гвоздить по машине, в чёрные окошки, чтобы разбить их и пристрелить того, кто её вёл.
-Ванька назад, засунься, дурак! – из-за стены на него кричал сержант, опасаясь вылезать чудовищу в пасть, но его голос тонул в рокоте выстрелов.
-Умри!! – Ванька кричал, срывая голос, а паук двинул передней лапой, сбив балкон, и непутёвый Ванька оказался наколот на сверкающий коготь, задёргался, умирая.
-Ай-ай-ай... – покачал головой Эрих Траурихлиген и тут же заставил своё чудовище разорвать беднягу на части и сбросить вниз, на выбитую мостовую.
У русских нет шансов, войска уже вошли в этот городишко, и Эрих Траурихлиген слышал, как его переводчик надрывается, пища в мегафон:
-Русский есть сдаться! Ви – сдаться, ми – вас щадить! Подумать хорошо: если ви не сдаваться – ми вас сжигать! Сдаваться, русский! Ви не иметь танк и пехот! Ви быть мёртв, если не сдаться!
-Та я вам никогда не сдамся, гады! – негромко рыкнул Комаров, и тут же с ужасом увидел, как оставшиеся в живых солдаты выходят, подняв над головами пустые руки. Лейтенант Комаров понял, что Еленовские Карьеры обречены, как и он сам, неудачный горе-командир. Полковник Соловьёв оставил его тут одного, и он теперь за главного, потому что все старшие офицеры убиты. Бросив противотанковое ружьё, Комаров выглянул из окопа и увидел, как отовсюду змеюками ползут серые немцы, и их столько, что всё казалось серым.
-Хэндэ! – каркнул один из них в лицо Комарова, и лейтенант послушно подал ему руки. Фашист хищно закрутил их у него за спиной, и лейтенант Комаров едва не вскрикнул от боли – так сильно закрутил.
-Фораус ! – рявкнул он прямо в ухо, и лейтенант Комаров послушно поплёлся “фораус” – туда, куда толкали его и его пленённых солдат.
Лейтенант понял, что их ведут к райкому, а потом один немец кинул в него что-то и грубо рявкнул:
-Кляйден!
Комаров поймал... тряпку какую-то цветастую, принялся мять её в руках.
-Напялить, русиш швайн! – фашист снова рявкнул, наставив пистолет-пулемёт, а лейтенант Комаров понял, что это – женская юбка.
-Давай! – заставлял фашист, и лейтенанту Комарову пришлось натащить эту юбку поверх формы.
***
Небольшая площадь перед зданием местного райкома была запружена людьми – солдаты согнали сюда всех выживших еленовцев, которых из трёх тысяч осталось всего пятьсот человек. Они не поленились и полазали по всем развалинам, щелям, подвалам, нашли всех, кто пытался спрятаться, и выгнали на открытое место. Люди смешались в унылую толпу – в основном, женщины, дети, старики и... председатель райкома Кошкин, которого волоком вытащили из-под его стола и притащили сюда, заломив руки. Люди плакали, пытались найти лазейку и убежать, но повсюду встречали оскаленных солдат, которые, кивая автоматами и толкаясь, заставляли бедняг выстраиваться в шеренгу. Им приходилось подчиняться, ведь тех, кто проявлял упрямство, просто расстреливали. Когда несчастные жители образовали неуклюжую, топчущуюся и шаткую шеренгу, ёжась под прицелом страшных солдат – вперёд выдвинулся жирный обер-лейтенант, с помятым и грязным от копоти лицом, прошёлся взад-вперёд, потрясая пузом и на ходу откусывая от куска сала, который прочно сжимал в левом кулаке. Бросая на людей недобрые взгляды своих маслянистых глазок, обер-лейтенант довольно хрюкнул, будто и не человек вовсе, а свинтус, и громко, пискляво, заорал, подкатив заплывшие глаза:
-Фсем стоять ф строй! Нихт шпрехен, нихт бежать, нихт сесть, или капут! Прикас: ждать герр группенфюрер!
Женщины рыдали, заливаясь слезами, пытались прижимать к себе детей, однако свирепые солдаты отгоняли их друг от друга суровыми окриками, а то и тычками.
-Никто не стоять друг с друг! Фсем стать ф строй! – покрикивал обер-лейтенант, заметно нервничая, из-за чего откусывал сало огромными шматами и жевал, давясь.
Вдруг откуда ни возьмись, лязгая чудовищными металлическими ногами, разрывая в клочья мостовую и высекая искры, явилась машина, напоминающая гигантского паука. Не танк, не бронемашина, каких тут с недавних пор много побывало – чудище какое-то из старинных страшных легенд, которые ходили в этих местах с незапамятных времён... Разворотив круглый бассейн фонтана, машина-паук двигалась прямо к шеренге людей, и беднягам показалось, что она растопчет их сейчас, не оставив и костей. Жирный обер-лейтенант издал свиной визг и сбежал, опасаясь попасть под острый коготь, солдаты попятились, а бедные люди так и остались стоять и обречённо смотреть, как чудовище делает последние шаги и замирает с шипением, приседает на своих восьми ногах и открывает дверцу кабины. Напуганные этим шипением небывалого чудища, люди не смогли оставаться в строю: страх толкнул их друг к другу, и шеренга смешалась в рыдающую толпу. Солдаты закричали, пытаясь вернуть пленных в строй, однако паника оказалась сильнее: когда группенфюрер вышел из кабины – он увидел беснующуюся, вопящую толпу, которая почти что сминала солдат. Люди панически пытались убежать из города в лес, сталкивались друг с другом, падали, наступали на упавших...
Вслед за паукообразным чудовищем на площадь въехал чёрный кюбельваген “Мерседес”, дверцы которого были украшены золочёными орлами, а крылья – флажками с обозначением командования СС. Передняя дверца этого автомобиля распахнулась и из-за неё бодренько выкатился кургузый Шульц, оббежал машину кругом и распахнул заднюю дверцу, из-за которой показался толстый краснощёкий переводчик, одетый в дорогой полосатый костюм и шляпу. Оглядевшись, он тут же пристроился рядом с группенфюрером – чуть позади него, чтобы не путаться под ногами – напыщенно вышагивал, задрав свой острый нос. Переводя приказы своего грозного начальника, он, очевидно, чувствовал себя какой-то важной птицей, хотя, по сути, являлся воробьём. Он потирал свои чистые ручки, засунутые в белоснежные перчатки, и свысока поглядывал и на бедных людей, и на дубоватых солдат. Фогель, сидевший рядом с переводчиком, остался в салоне, потому как знал: Траурихлиген сейчас начнёт казнить.
Видя, что люди впали в панику, разбегаясь, Эрих Траурихлиген сморщился. Ему нужен был чёткий неподвижный строй, поэтому генерал решил припугнуть солдат, чтобы те прекратили эту тупую беготню и построили местных, вернув порядок.
– Sie r?ckw?rts rachs zu verjagen! Die Egelschnecken bl?d, jetzt werden unter die Erschiessung selbst gehen! (Живо согнать их назад! Слизни безмозглые, сейчас сами пойдёте под расстрел!) – зарычал Траурихлиген, свирепо стискивая кулаки. – Dieses ist man notwendig – sie jetzt zu ergreifen, vor ihnen gesch?ndet zu werden! (Это ж надо – захватить их и теперь позориться перед ними!!)
Испугавшись казни, солдаты принялись палить в тех, кто суетился больше остальных, но люди, словно, обезумели от вида паукообразного чудища – толпились и толпились, не замечая, как падают те, кого настигла пуля. И лишь полчаса спустя солдаты едва собрали людей и снова построили их нестройным рядом. Они держали пленных на мушке, дабы они не разбежались опять. Живые топтались, дрожали, ёжились под серым промозглым небом, а убитые остались лежать на сырых булыжниках, пачкая их своей кровью.
– So haben aufgebaut? (Так, построили?) – определил Траурихлиген, окинув площадь придирчивым взглядом. – Аusgezeichnet! Jetzt werden wir die erzieherische Arbeit durchf?hren! (Отлично! Сейчас проведём воспитательную работу!)
-Герр генераль сказать воспитывать коммунист! – писклявым голосом заорал переводчик, чтобы донести слова начальника до тёмных местных “дикарей”.
Жители городского посёлка топтались в вынужденном стою, а мимо них солдаты провели колонну пленных красноармейцев, обряженных в косматые лохмотья. Немцы отобрали у них форму и вместо неё выдали эти вот, пёстрые лохмотья, среди которых попадались и женские юбки. Траурихлиген специально приказал нарядить в юбки политруков и командиров, чтобы опозорить их и полностью лишить боевого духа. Ему это удалось: красноармейцы едва плелись, таращась в землю стеклянными глазами, зная, что обречены на смерть.
– Den Graben auszureissen! (Вырыть ров!) – крикнул солдатам Траурихлиген, когда те провели коммунистов по площади и построили напротив горожан.
-Яволь! – солдаты сейчас же схватили лопатки, побежали на клумбу и принялись механическими движениями уничтожать несчастные остатки цветов, расшвыривая землю, углубляя и расширяя длинный ров.
– Mehr graben Sie – klein werden wir nicht umgehen! (Побольше ройте – маленьким не обойдёмся!) – предписал солдатам Траурихлиген, с удовольствием наблюдая, как корчатся перед расстрелом коммунисты.
Ров оказался прямо перед зданием райкома – солдаты лопатами своими уничтожили все грустные астры, которые тут росли до этого ужасного момента. Закончив свою жуткую работу, они вытянулись, встав в ровную шеренгу, а Траурихлиген кивнул головой, безмолвно приказывая, чтобы пленных красноармейцев подвели к этому рву и расстреляли. Одетый в позорную юбку лейтенант Комаров шагал в числе остальных пленных, фашистский солдат ткнул его в спину своим автоматом, чтобы тот быстрее шагал. У него не оставалось выбора, и Комаров, путаясь в длинной яркой юбке, послушно встал спиною ко рву, стараясь не смотреть в испуганные глаза местных жителей, которых он подвёл.
– Sehr gut, zu erschiessen! (Прекрасно, расстрелять!) – коротко приказал Эрих Траурихлиген, когда все пленные заняли свои последние в жизни места.
Послушные приказам глупые солдаты, взявшись за оружие, встали напротив пленных и пустили очереди, играя роль палачей. Убитые, пленные падали в ров, истекая кровью...Лейтенант Комаров ожидал, что его тоже убьёт пуля, как и остальных, ждал боли, смерти... Но ему пугающе повезло: мимо него промахнулись, и Комаров, осознав это, тут же притворился мёртвым – упал в ров вместе с теми, кто по-настоящему умер, и застыл на холодном земляном дне рядом с ужасными трупами. Решив, что все враги расстреляны, немцы быстро зарывали ров, скрывая под землёю очередное своё преступление. На лицо Комарова упала мокрая земля, однако ров был неглубок, он не умрёт, задохнувшись, а дождётся, пока всё стихнет, вылезет и попытается добраться до леса, до партизан...
Бедные мирные жители плакали от страха, видя, как их побеждённые защитники принимают жуткую смерть. На этом всё могло бы закончится, но Эрих Траурихлиген решил ещё поиграть в фашиста. Приняв устрашающую позу палача – с широко расставленными ногами и руками, сложенными на груди, Эрих обвёл несчастных людей свирепым взглядом невменяемого чудовища и выплюнул страшным голосом:
– Juden, ein Schritt vorw?rts!
-Евреи, шаг вперёд! – угрожающе запищал переводчик своим умопомрачительным фальцетом, встав точно так же, как его босс.
Шокированные происходящим, люди, буквально, вышвырнули из строя целую еврейскую семью, которая не успела уехать и спасти свою жизнь. Они подумали, что спасутся сами, выдав их, и поэтому не пощадили даже рыдающих детей. Бедняги не устояли на шатких от ужаса ногах и полетели прямо на грязную землю к ногам немецких палачей.
-Аusgezeichnet! Erschiessen den Juden! – сурово приказал Траурихлиген, взмахнув стеком.
-Отлично! Еврей есть шисн! – объяснил переводчик, точно так же взмахнув, только пустой рукой.
Люди содрогнулись, а солдаты, снова послушные и не имеющие души, схватили всех бедняг под руки, отпихнули подальше от остальных и хладнокровно перестреляли, не обращая внимание на плач.
– Zigeuneren waren da? -осведомился Траурихлиген, свирепо подняв правую бровь над огненным глазом.
-Цыгане есть? – осведомился за ним переводчик, подняв правую бровь точно так же.
-Табор уехал... – сипло пробормотал однорукий местный, махнув единственной своей рукой.
-Но клоуны остались! – скрипнул другой местный, рыжий, как таракан, а остальные расступились в стороны, отойдя от двоих – цыгана и цыганки, которые, обнявшись, сели на асфальт около глубокой лужи и плакали от страха.
– Ja, Sie schleppen sie hierher! -злобно ухмыльнулся Траурихлиген, кивнув солдатам, чтобы те хватали этих двоих, и тащили к расстрелянным евреям.
-Зольдатен тащить цыган! – пояснил для всех переводчик и точно так же кивнул головой, копируя начальника.
– Erschiessen den Zigeuneren! – рявкнул Траурихлиген, скаля свои клыки.
-Цы?ган есть шисн! – переводчик поспешил перевести – чтобы все поняли.
Над площадью снова застрочили выстрелы – солдаты без эмоций убили цыган, и те упали на трупы евреев.
– Hier ist Partei? -коротко осведомился Траурихлиген, который никак не мог наиграться в фашиста, и всё кошмарил и кошмарил, повергая несчастных мирных жителей Еленовских Карьеров в трепет.
-Партийный коммунист есть? – переводчик играл в фашиста так же, как и Траурихлиген, упиваясь этой игрой даже больше, чем его кровожадный начальник.
Люди топтались, опуская глаза в серые булыжники разбитой площади и молчали, словно проклятые партизаны. Понятно, что просто не хотят признаваться – никто не поверит, что среди них нет партийных!
– Hier ist Partei? -повторил Траурихлиген, кивнув солдатам, которые держали бедняг на мушке. – Wenn nicht sagen werden, dass wir partei – alle erschiessen werden! Sowohl der Frauen, als auch der Kinder – lass partei beissen die Ellbogen! (Если не скажете, кто партийный – расстреляем всех! И женщин, и детей – пускай партийные кусают локти!)
-Партийный грызть свой рук! – переводчик закончил орать, и на площади, которая в один миг стала зловещей, воцарилась ужасная смертельная тишина...
-Я партийный... – наконец, заныл кургузый и толстый председатель райкома Кошкин, больше похожий на коврижку, чем на человека. По бледным щекам его текли слёзы, а неуклюжие коленки дрожали, обтянутые смешными брюками-галифе.
– Der Schritt vorw?rts! – приказал ему Траурихлиген и поманил пальцами, будто цыплёнка.
-Ви есть шагать! – повторил переводчик и тоже поманил – так же, как Траурихлиген.
Председатель райкома выполз из общего строя мучительными мелкими шажками, корчился под тяжёлым взглядом Траурихлигена, как пескарь, которого поджаривали без масла.
– Ein? -хмыкнул Траурихлиген, сложив руки на груди. – Аusgezeichnet! – ухмыльнулся он, разглядывая толстяка-председателя, который совсем уже сдулся, осунулся от страха и даже уже не топтался, а сел прямо на грязные булыжники и сидел, рыдая. – Partei – auf den Pfahl (Партийного на кол