Вдруг я почувствовал несмелое прикосновение руки к моему плечу и услышал голос Анны:
— На тебя смотрят финикийцы.
Очнувшись, я вспомнил об опасности и о том, что на мне до сих пор сиканская одежда, поэтому опять надел на лицо деревянную маску и завернулся в яркий шерстяной плащ, который подарил мне Ксенодот. С высоко поднятой головой вернулся я на корабль тиррена, а Анна следовала за мной со всеми нашими пожитками.
На судне мы встретили одного только старого хромого рулевого, оставленного сторожить хозяйское добро. Когда мы ступили на палубу, он поблагодарил богов и сказал:
— Хорошо, что ты пришел, сикан. Постереги товар и корабль, а я сойду на берег и совершу жертвоприношение, помолюсь о попутном ветре.
В опускающихся сумерках с рынка доносились веселая финикийская музыка и пьяные мужские разговоры, так что я прекрасно понял, зачем это рулевому так срочно понадобилось принести богам жертву. Когда он ушел, мы с Анной отыскали себе на корабле подходящее место. Пока мы устраивались, совсем стемнело. Мне стало очень грустно, и я заплакал. Я лил слезы над тем, что потерял, и проклинал себя за то, что вынужден подчиниться знамению. Арсиноя никак не шла у меня из головы.
Я лежал под палубой на вонючих связках кожи, когда вдруг увидел Анну. Она провела пальцем по моему лицу, вытерла мне слезы, поцеловала в щеку, стала гладить мои волосы и сама расплакалась. Мне было так плохо, что я почувствовал благодарность к этой девушке за ее милосердие, но я вовсе не хотел, чтобы она плакала из-за меня. Поэтому я сказал:
— Не плачь, Анна. Мои слезы — слезы бессилия, это пройдет. Несчастный я, несчастный, даже не знаю, что ждет меня в будущем. И зачем только я взял тебя с собой? Может, лучше бы тебе было отправиться со своей госпожой?
Анна опустилась на колени и сказала:
— Скорее я бросилась бы в море. Спасибо тебе, Турмс, я пойду за тобой, куда бы ты ни шел!
Она опять дотронулась до моего лица.
— Я буду такой, какой ты хочешь меня видеть. Я буду покорна тебе. Если хочешь, ты можешь сейчас же выжечь клеймо рабыни на моем лбу или бедре.
Меня тронула ее преданность, я погладил ее по волосам и сказал:
— Ты не рабыня, Анна, и я обещаю заботиться о тебе в меру своих сил, пока ты не встретишь мужчину, которого полюбишь.
Она ответила:
— Но, Турмс, я уверена, что не встречу такого мужчину. Разреши мне остаться с тобой, умоляю! Я постараюсь быть тебе полезной.
Пытаясь уговорить меня, она неуверенно произнесла:
— Арсиноя, моя госпожа, считает, что самое лучшее для меня — это зарабатывать деньги в доме терпимости где-нибудь в большом городе. Если хочешь, я стану продажной женщиной, но мне это не слишком-то по душе.
Ее слова испугали меня; я обнял ее и принялся успокаивать:
— Не выдумывай! Никогда я не разрешу тебе делать этого, ибо ты невинная и порядочная девушка. Отныне ты находишься под моей защитой.
Она обрадовалась, успокоилась и заставила меня поесть и выпить вина, которое принесла с собой. Сама она тоже сделала несколько глотков. Мы сидели, свесив ноги, рядышком на краю палубы, смотрели на красные факелы, горящие в порту, и слушали финикийскую музыку. Присутствие Анны согрело мне душу, и тоска куда-то ушла.
Не знаю, как это случилось, но думаю, что виноваты во всем музыка, девичье горячее дыхание и вино. К тому же Арсиноя так долго отказывала мне в близости, я настолько давно был лишен плотских утех и занимался только делами отъезда, время от времени ссорясь то с Арсиноей, то с Ксенодотом, что сдержать себя я не смог. Конечно, Анна была весьма привлекательна, но все же мой поступок достоин всяческого осуждения.
Итак, когда мы легли отдыхать и я ощутил близость молодого и нежного тела, которого прежде не знал, меня охватила страсть. Я обнял Анну и принялся покрывать поцелуями ее лицо и шею, и девушка тут же обхватила меня руками за плечи и вся отдалась моим ласкам. Я наслаждался ее смуглым телом, я был благодарен ей, но я ни на мгновение не забывал о том, что это — не Арсиноя, любовь к которой была моим проклятием. Однако же в объятиях Анны я согрелся и задремал, успокоившись и хотя бы ненадолго забыв о своем горе. В полусне я слышал, как вернулись на корабль тирренский купец и его люди, а еще мне почудилось, будто богиня надумала нынче явиться мне в ином облике — облике Анны. Вздохнув, я глубоко заснул и проспал до самого утра.
7
Меня наверняка спас мой гений, приказавший Анне проснуться еще на рассвете и оставить мое ложе. Я же пришел в себя лишь тогда, когда Арсиноя, стоя надо мной с Мисме на руках, принялась толкать меня плетеной, украшенной серебром сандалией то в бок, то в голову.
Увидев ее, я сначала подумал, что это сон. Но это была она, Арсиноя, ее пинки приносили боль, и у меня закружилась голова. Каким же я оказался недогадливым, как недооценил сообразительность Арсинои. То-то я удивился, что Ксенодот собирается уходить в плавание на восток на закате! А все объяснялось очень просто: и он, и Арсиноя решили еще раз схитрить, чтобы заставить меня отправиться с ними. Поняв же, что я непреклонен и скорее откажусь от Арсинои, чем от предначертанного мне пути, они прокружили всю ночь по морю, не удаляясь от порта, а утром вернулись в Панорм, и Арсиноя с дочерью сошли на берег.
Ксенодот, однако, дожидаться никого не собирался и тут же отплыл с попутным западным ветром, который в последние дни дул не переставая.
Грубо разбудив меня и дав волю своей ярости, Арсиноя изобразила на лице покорность и сказала:
— Вот и я, Турмс. Неужели ты в самом деле подумал, что я с легким сердцем смогу оставить тебя? Или ты не веришь в мою любовь? Да ведь я неразрывно связана с тобой с тех пор, как богиня соединила нас. Ах, ничего-то ты не понимаешь и совсем не разбираешься в моих чувствах, потому что сам любить не умеешь и готов бросить меня из-за каких-то глупых предзнаменований.