И впрямь — разгрузка и упаковка огромной военной добычи были страшным искушением для всех людей Дионисия — за исключением разве что нагих ныряльщиков, которым некуда было бы спрятать похищенное.
В сумерки, когда мы разгрузили оба корабля, оставив на завтра одну бирему, Дионисий приказал прекратить работу и разрешил всем вернуться в гостеприимные дома Гимеры.
Но всеобщая радость быстро сменилась горьким разочарованием, ибо Дионисий велел сначала каждому раздеться догола и сам проверил одежду, вынимая из нее довольно много драгоценностей, золотых монет и украшений. Некоторым он приказывал распустить волосы, из которых тоже выпадали золотые монеты и драгоценные камни. Один из моряков, который говорил весьма невнятно, был вынужден открыть рот, и там Дионисий нашел фигурку золотой рыбки. Он проверял также под мышками и в паху и даже не побрезговал засунуть палец в задний проход одного гребца и извлек оттуда прекрасно сделанный серебряный свисток.
У меня Дионисий забрал ожерелье весом в десять мин, которое, впрочем, я вернул добровольно, видя, что он творит, а Микон вручил ему фигурку маленького крылатого золотого льва. Мы были очень разочарованы жадностью Дионисия и всеобщей нечестностью и потребовали, чтобы и его одежда подверглась проверке, так как постепенно его движения стали замедляться, а когда он ходил, что-то позвякивало.
Дионисий сильно покраснел и спросил дрожащим от гнева голосом:
— Кто здесь командует и кто помог вам добыть вечную славу победой у Лады? Кто сделал вас богатыми, кто спас вас от гибели на море и привел в новую страну? Кому же вы должны верить на этом свете, как не мне?
Он поочередно переводил взгляд с одного на другого, взволнованный настолько, что подбородок его Дрожал и слезы лились ручьем.
— О, какая злоба и черная неблагодарность живут в людях! — жаловался он. — Каждый из вас судит других и даже меня по степени собственной испорченности!
Мы, однако, дружно ответили ему:
— Заткнись, Дионисий! Будучи нашим начальником, ты вовсе не лучший из нас, наоборот — ты худший, и именно поэтому мы выбрали тебя своим предводителем. Мы перестали бы уважать тебя, если бы ты тоже не попытался стянуть что-нибудь, и посчитали бы тебя глупцом.
Потом мы с хохотом набросились на него и повалили на землю. Мы сорвали с него одежду, и он лежал перед нами голый и весь поросший волосами, которыми природа весьма щедро наградила его. И тогда мы увидели, что он с ног до головы обложился мешочками с деньгами — они были и на животе, и под мышками, и в паху, и когда мы высыпали их содержимое, то пролился настоящий дождь из монет, перстней, цепочек и колец, так что куча украденных им предметов почти сравнялась по высоте с той, которую составила добыча всех остальных.
Видя это, мы развеселились так, что некоторые повалились от хохота на песок, а другие принялись утирать выступившие от смеха слезы. Подняв Дионисия, мы похлопали его по широкой спине и похвалили:
— Да, ты оправдал наши надежды и годишься нам в вожди. Ты первый среди нас, и мы никогда не покинем тебя.
Потом после долгих споров мы решили, что каждый может оставить себе то, что он присвоил, поскольку каждому больше всего понравилось именно то, что он украл. И только измученные ныряльщики громко жаловались, воздевая руки к небу и крича:
— Неужели мы, которые трудились сегодня больше всех, останемся обделенными?!
Но Дионисий громко выругался и ответил:
— Все вы стоите друг друга, все вы алчные и жадные. Не скандальте тут понапрасну, а лучше поскорее выловите то, что вы спрятали на дне и под прибрежными камнями, и удовлетворитесь этим. А если кто-то ничего не взял, то пусть пеняет на себя. Я не хочу, чтобы среди моих людей были дураки и простофили.
Ныряльщики посмотрели друг на друга и вернулись на берег, чтобы снова начать нырять и переворачивать подводные камни. Один достал мешочек с золотом, другой — золотой лук, третий — серебряный треножник, четвертый — целый ящик всякого добра, и вскоре нам стало ясно, что они забрали себе самые крупные и дорогие вещи, причем именно потому, что у них не было одежды, в складках которой легко уместились бы всякие мелочи. Однако мы охотно признали их право на такое вознаграждение за опасную работу и вовсе не хотели бы занять их место в темных трюмах по соседству с каракатицами, крабами и жгучими скользкими медузами.
Дионисий сказал:
— Давайте принесем часть добычи в жертву богам Гимеры и возблагодарим их за то, что нам удалось договориться между собой полюбовно.
Мы согласились и отобрали для этой цели несколько бронзовых треножников, медные котлы и бронзовый таран, который мы захватили на военном финикийском корабле и взяли с собой только потому, что больше там не оказалось ничего ценного. Все это мы подарили гимерийским храмам, а храму карфагенских купцов пожертвовали персидский щит.
4
Весь день мы не видели Дориэя. Когда наступила темнота и на чужом небе над Гимерой зажглись звезды, я уже не смог справиться с беспокойством и сказал Микону:
— Мы должны вернуться в дом Танаквиль, хотя это и очень неприятно после того, что мы там устроили. Нам надо разыскать Дориэя — живого или мертвого, ибо я не удивился бы, узнав, что гордая карфагенянка пронзила его острой заколкой для волос, мстя за поруганную добродетель.
К счастью, перед домом Танаквиль дымился смоляной факел, иначе мы бы не смогли отыскать его. Увидев факел, мы догадались, что она ждет нас. Мы открыли заскрипевшие ворота, повесили наше оружие на стену в передней комнате и вошли в зал для пиров, освещенный лампами. На пиршественном ложе, опираясь на подушки, возлежал Дориэй. Он был жив и здоров, но выглядел таким мрачным и был одет в такие богатые финикийские одежды, что мы не сразу узнали его. На другом ложе, напротив, возлежала Танаквиль. Она также показалась нам не слишком-то веселой и какой-то другой, чем вчера. Щеки ее запали, а под глазами образовались темные круги, хотя она воспользовалась притираниями, чтобы скрыть это. Между ложами стоял накрытый стол на бронзовых ножках, а на полу — кратер, наполненный вином. Зал был чисто убран, мозаичный пол вымыт, осколки разбитой посуды выметены, а бог домашнего очага снова красовался на своем месте.