Еле ворочая языком, я застонал:
— Артемида, Артемида!
И тут я почувствовал, что глаза мне закрывают неизъяснимо нежные ладони, тело мое расслабилось, и страх покинул меня. Луна уже не имела надо мной власти.
— Освобождаю тебя от покорности чужой богине, если ты сам этого хочешь и клянешься служить только мне, — объявил голос. — Отрекись от унылой луны, и я дам тебе радостную свободу солнца!
В ответ я зашептал — или думал, будто шепчу:
— Ты, явившаяся из морской пены, ты сама дала мне войти в твой источник и позволила прикрыть наготу твоими цветными повязками. Я был твой еще до того, как Артемида обрела надо мной власть. Так не покидай же меня больше никогда!
Глухой гул наполнил мне уши, ложе закачалось подо мной, а голос повторил еще раз:
— Где ты, Турмс? Проснись! Открой глаза!
Но я так разнежился, что открывать глаза мне совсем не хотелось. Гул между тем усилился и стал нестерпимым, а на языке я вдруг почувствовал привкус меди, и мне пришлось приподняться на локте, чтобы выплюнуть изо рта обол. Я услышал, как монета со звоном ударилась о камни, открыл глаза и снова увидел солнце и ослепительно голубое небо над головой. Исполненный блаженства и покоя, я высвободился из объятий женщины, которую ласкал. Она была совершенно обнаженной — как и я сам: только венок из цветов обвивал мою шею.
А доносящийся откуда-то голос все так же настойчиво вопрошал:
— Где ты, Турмс?
Оглядевшись вокруг, я ответил:
— Я в прекрасном саду, который ограждают с одной стороны высокие кипарисы, а с другой — мраморная балюстрада. Передо мной цветник и источник.
Я отдыхаю в этом саду на широкой мраморной террасе, залитой солнцем. Я лежу на мягких подушках, подле меня — женщина. Улыбаясь мне, она тянет венок у меня на шее. Кажется, до этого я никогда не встречал ее. Бронзовые от загара жнецы, идущие мимо сада в поле, с любопытством посматривают в нашу сторону, но я их нисколько не стесняюсь. У меня своя жизнь, совсем не та, что у них. Напряги я память, я бы наверняка вспомнил, кто я такой и кто эта женщина у меня под боком. Но напрягаться мне лень. Я счастлив. Лучи солнца освещают темные кипарисы. Сверкает белизной кожа моей подруги. Я рад, что рядом со мной такой дивный живой человек.
— Закрой снова глаза!
Я повиновался. Гул в ушах походил уже на рев бури. Это мимо меня вихрем неслось время. Голос же повелел:
— Турмс, осмотрись вокруг! Где ты сейчас?
Я огляделся по сторонам и ответил, потрясенный:
— Я вижу прекрасную долину среди покрытых снегом гор, вершины которых достигают самого неба. Я лежу на лугу среди благоухающих трав. Но я один. Вокруг меня — ни жилья, ни дороги, ни человека.
И тут до меня донесся отчаянно далекий шепот:
— Вернись, Турмс, вернись… Проснись, наконец! Где ты?
Я еще раз открыл глаза. Была ночь. Я стоял посреди незнакомых мне покоев и, затаив дыхание, смотрел на Кидиппу, спящую на своем ложе. Рот ее был полуоткрыт — во сне она вздыхала. Вдруг она вздрогнула, проснулась и при виде меня испуганно потянула на себя одеяло, прикрывая свою наготу, но, узнав меня, улыбнулась и простерла ко мне руки. Я подбежал к ней и крепко прижал ее к груди. Она порывалась закричать, но затихла в моих объятиях и, не сопротивляясь, позволила мне делать с собой все, что я хотел. Однако ее девичьи губы остались холодны, и сердце ее не забилось в такт с моим. И когда я отпустил ее, а она стыдливо закрыла лицо руками, я понял, что она мне чужая, и у меня не было больше желания дотронуться до нее. Наоборот, ее ледяная неприступность даже отталкивала меня.
Разочарованно вскрикнув, я отстранился от Кидиппы — и сразу будто провалился куда-то, а когда снова открыл глаза, то увидел, что лежу на ложе в храме Афродиты в Эриксе. Рядом со мной на краю ложа сидела сошедшая с возвышения богини незнакомка; она что-то говорила мне, пытаясь согнуть и опустить мои руки.
— Что с тобой, Турмс? — спросила она, склоняясь к моему лицу.
Жесткая от шитья торжественная одежда жрицы лежала на полу вместе с покрывалом и венцом. Она сняла также ожерелье и браслеты. На ней была только тонкая туника, а волосы были зачесаны наверх. Из-за высоких тонких бровей глаза ее казались раскосыми. Я видел ее впервые, но при этом у меня было такое чувство, будто я ее знаю. Мои руки расслабились и опали, и я почувствовал изнеможение во всех членах, словно после тяжелой работы. Она провела кончиками пальцев по моим бровям, потом коснулась моих глаз, губ и как бы невзначай стала рисовать круги на моей груди. Я посмотрел на нее в упор. Она побледнела, и вдруг я заметил, что она плачет.
— Ты что? — спросил я с беспокойством.
— Ничего, — огрызнулась она и резко убрала руки с моей груди.
— Почему же ты плачешь?
Она гордо вскинула голову, отчего несколько слезинок упало мне на грудь, и сказала:
— Я вовсе не плачу…
Потом она вдруг отвесила мне звонкую пощечину и зло осведомилась:
— Кто такая Кидиппа, чье имя ты повторял с таким упоением?
— Кидиппа? — переспросил я. — Эта та, из-за которой я сюда ехал. Внучка тирана Гимеры. Однако я больше не чувствую к ней влечения. Богиня освободила меня от нее, как я и хотел.
— Это хорошо, — раздраженно сказала она. — Очень хорошо. Так почему же ты не уходишь, раз получил все, что хотел?
Она подняла руку, словно собиралась еще раз меня ударить, но я перехватил ее тонкое и нежное запястье.
— За что ты бьешь меня? — спросил я. — Я не сделал тебе ничего плохого.
— Ничего плохого? — передразнила она меня. — Ни один мужчина не сделал мне столько плохого, сколько ты. Ступай отсюда! Ступай и никогда больше не возвращайся в Эрикс!
— Не могу же я уйти, когда ты сидишь рядом, — возразил я. — Кроме всего прочего, ты держишь меня за плащ.
Полой моего плаща она закутала свои озябшие колени.
— Кто ты, собственно, такая? — спросил я, проводя рукой по ее белой шее.
Она вздрогнула и закричала:
— Не дотрагивайся до меня! Брр, что за мерзкие у тебя руки!
Но едва я попытался встать, она схватила меня за плечи и повалила обратно на ложе, а потом наклонилась и крепко поцеловала меня в губы. Это было так неожиданно, что я не сразу понял, что произошло. А когда я сообразил, она снова сидела на краю ложа с гордо поднятой головой.