Поднявшись на веранду, Тяпа сказал шедшей с ним рядом жене:
— Достал два билета на «Машину времени».
— Ох, какая жалость! В кои веки так повезло, а я не могу пойти!
— Придется один билет продать.
— Зачем же продавать? — сказал Антон Васильевич. Дочь и зять с интересом посмотрели на него.
— Я пойду.
— Вы?..
— А что?
— Да нет, так.
— Трешницу я вам отдал. Сколько еще должен?
Будь это несколько минут назад, если бы Антона Васильевича даже уговаривали пойти, он ни за что не пошел бы. А здесь словно муха какая укусила. «Пойду!..»
— Билет с собой?.. Давайте.
— Пожалуйста. — Тяпа словно сделал Антону Васильевичу снисхождение.
— А когда концерт-то? — заинтересовалась присутствующая здесь же Екатерина Степановна.
— Сегодня. В восемь вечера.
— Так мы собирались сегодня поехать к Ершовым.
— В другой раз… Встретимся в театре, — сказал Антон Васильевич Тяпе. Сунув билет в карман, Антон Васильевич скомкал его.
«Нужен он мне! Просто надо поставить мальчишку на место».
Уходя с веранды, Антон Васильевич слышал, как дочь удивленно спросила:
— Чего это он?
— Знаешь, я чем дольше живу, тем больше убеждаюсь, что Фрейд в чем-то прав. Людей нормальных нет. Все с отклонениями.
— Ну, театрал, идем пить чай, — позвала Антона Васильевича Екатерина Степановна.
Они прошли на летнюю кухню в дальнем углу садового участка. Чай пить Антону Васильевичу не хотелось. Но он посидел вместе с Екатериной Степановной за столиком под яблоней. Яблоня давно отцвела. На ней кое-где начала развиваться завязь, не очень обильная в этом году, В последние дни на яблоне заметно подросли листья. Еще недавно были маленькие, бледные, а сейчас распустились и позеленели.
Когда Антон Васильевич вернулся на веранду, Тяпы там уже не было. Уехал в город. Антон Васильевич, предупредив Екатерину Степановну, что сегодня после театра, возможно, останется ночевать дома, поехал следующей электричкой, намереваясь зайти домой, чтоб побриться и переодеться. Прежней решимости у него уже не было. Отпаривая костюм и приготавливая рубашку, он еще раздумывал, пойти или не стоит. Но зазвонил телефон. Антон Васильевич снял трубку. В ней молчали, выжидая. Было слышно дыхание. И он терпеливо ждал. Чувствовалось, что там нервничают.
Подождав еще немного, Антон Васильевич сказал тихо:
— Ку-ку!
— Кто это? — удивленно спросила Эльвира, решив, что не туда попала.
— Синий воротничок.
После звонка Эльвиры Антон Васильевич окончательно решил: «Пойду».
Еще далеко от Концертного зала ему стали попадаться те, кто спрашивал у идущих от метро, нет ли лишнего билетика. В основном спрашивали девушки, все легкие, шустрые. Правда, к Антону Васильевичу обращались редко, больше к тем, кто помоложе.
Но ближе к Концертному залу стояла уже настоящая толпа; Антон Васильевич и другие, направляющиеся на концерт, пробирались по образовавшемуся узкому проходу. С обеих сторон непрерывно слышалось:
— Нет билетика?
Теперь чаще обращались к Антону Васильевичу. А когда он задержался, пропуская идущую следом женщину, в него рыболовными крючками вцепились пальцы одновременно нескольких рук.
— Мне, мне!
— Да у меня ничего нет! Оставьте ради бога.
Какой-то парень с всклокоченной бородой оказался предприимчивее остальных: он держал над собой деревянную дворницкую лопату, на которой было начертано: «Куплю билет!»
Мимо стоящего в дверях милиционера, мимо билетерши Антон Васильевич прошел в фойе. Причем билетерша, оторвав контрольный талон на билете, чуть задержала Антона Васильевича, чтобы между ним и идущими впереди образовалась какая-то дистанция.
Двери в зал оказались открытыми, все места заняты, но в фойе все равно было многолюдно и шумно. Здесь прохаживались мускулистые парни, почти каждый с усами, как у малороссийских гетманов на старинных портретах.
Весь ряд, и соответственно место Антона Васильевича оказался занятым. Однако никто не поднялся. Все сдвинулись, и Антон Васильевич попытался сесть на свое место. Некоторым пришлось податься несколько вперед. Поэтому одна девушка оказалась чуть ли не на колене у Антона Васильевича. Впрочем, это ее ничуть не смущало, она весело разговаривала со своими подругами, сидящими поблизости, очевидно не понимая даже, почему Антон Васильевич возится и покашливает. Ей, Матрене, хоть бы что.