Мысли об обладании Еленой Викторовной снова закружили мне голову. Я ненавидел её всею душой и мечты мои становились более изощренными, мрачнели и скатывались в одно бесконечное издевательство и извращение. И я знал, что если раньше мне не хватило бы смелости для свершения всех этих фантазий, то сейчас было самое подходящее время. Мир погрузился в сон, и люди словно кроткие младенцы, закрыв глаза и головы на пух подушечный сложив, едва дышащие, всем телом ослабели и лишь один я в этом сонме спящих жив!
XII
Она молчала. И хотел бы я обратиться к ней, но знал, что тем самым еще ниже упаду в её глазах, да и ответа, как пить дать, никакого не последует. Я был чужим, ненужным, лишним, и таким жалким. Как же она верно интересно крутит в своем воображении мою никчемную фигурку. Подхватила её, подняла в воздух и болтает в разные стороны, резко-резко, до хруста в моих костях. Я же извиваюсь, послушный воле её движений и все как-то виновато улыбаюсь, будто перед кем-то извиняюсь за то, что мне нравится эта мука.
Как бы мне выбраться отсюда? Пожевать что ли ботинок? Аппетита нет совсем. Я рассмеялся, громко-громко и как-то жутковато, с неуместно-длинными паузами.
— Чего это вы там? — недовольно проворчала Елена Викторовна.
— Аппетита нет совсем, и я говорю это, когда речь идет о самом обыкновенном башмаке!
— Что-что? Я не совсем вас понимаю.
— Господи прости! Валяюсь я в прихожей и самого себя спрашиваю: “Не пожевать ли мне ботинок?” и тут же отвечаю “Аппетита нет совсем”! Представляете, аппетита нет?! Вы когда-нибудь пробовали ботинки?
— Нет, и мне право совершенно не хочется.
— А придется, еще как придется.
Снова тишина. А если через окно? Как-нибудь этак по карнизу подняться, или по водостоку? Эх, на ноги бы встать в начале! Она ведь там совсем одна, и никто не услышит, никто не придет на помощь.
Я перекатился в комнату. Можно было бы ухватиться за отопительную трубу и попробовать подтянуться на ней, но пол рядом с окном был усыпан осколками. А что мне эти осколки в самом деле?
Стекло впивалось мне в спину, от пота ладони скользили по металлической поверхности, и я срывался, бился локтями о пол, ругался, снова хватался за трубу, и чувствуя, как она обжигает мою кожу, изо всех сил старался подняться.
Наконец-то! Я стоял на, дрожащих от напряжения, ногах своих и мог озирать комнату с высоты своего роста. Но не этого я добивался! Мне во чтобы то ни стало надо научится ходить и как можно быстрее, а то вдруг еще кто-то проснется. Не зная, как еще можно разработать онемевшие ноги, я стал приседать, медленно и неуклюже, всем телом ухватившись за отопительную трубу.
— А ведь как раньше хорошо было, — услышал я сквозь грохот бьющей в висках крови, голос Елены Викторовны.
Она говорила сама с собой, я был не нужен ей, меня не было. Как давно это продолжалось я не знал, потому как от напряжения кровь бешено пульсировала и все стучалась в стенки сосудов, громыхала, гудела в голове и опускала весь мир под воду, отчего он звучал как-то приглушенно.
Раньше было хорошо? А что было раньше, она говорила об этом? Я притаился, спрятался, будто кто-то мог меня увидеть, задержал дыхание, чтобы стать самой тишиной, чтобы слышать любое сказанное ей слово, улавливать каждое дыхание. И она заговорила, заговорила так, словно писала, увековечивала славные времена грядущего прошлого, и хоть бы только она не останавливалась, а продолжала, продолжала, продолжала!
(Елена Викторовна со стороны)
Елену Викторовну вряд ли можно было назвать человеком выдающимся. По правде говоря, в наше время выдающиеся люди встречаются не часто. В них необходимости более нет. И это очень даже просто доказать. Когда нет границ, нет и людей, выходящих за границы, а именно они-то и являются выдающимися. Елена Викторовна границ не пересекала, она, как и все мы, была человеком запредельным и могла бы конечно пройтись голышом по Дворцовой площади будь в том для неё хоть какая-нибудь выгода.
Выйдя как-то случайно замуж, а в наш просвещенный век иначе и быть не могло, потому как всякая закономерность, будь то денежная выгода или какая-нибудь влюбленность, принижает человеческое достоинство, она из самой обыкновенной девицы превратилась в самую обыкновенную даму. Мужа своего она не любила, как и он её, и в том не было ничего парадоксального или необычного. В наше честное и смелое время мы не стеснялись говорить о том, что любви не существует, что она суть лишь химия, и что нет в природе никаких побудительных причин окромя лишь человеческого воления, совершенно независимого и ничем не обоснованного.