Но вдруг из задней части дома, за внутренним двориком, раздался крик. Симут и его стражники стояли возле маленькой двери, наподобие той, какая могла бы вести в кладовку. Шнур на двери был завязан, судя по всему, таким же магическим узлом, что и на коробке с гниющей погребальной маской. На печати я увидел единственный символ, который также был мне знаком: черный круг. Погубленное Солнце. Внезапно меня охватило возбуждение. Стараясь сохранять спокойствие, я полоснул по шнуру ножом, чтобы сохранить узел и печать, и толкнул дверь.
На меня сразу же пахнуло промозглым, душным, пустым запахом гробницы, которую вскрыли спустя долгое время — как если бы тьма понемногу задушила самый воздух. Хети передал мне светильник, и я осторожно ступил внутрь. В голове у меня промелькнула мысль о возможной ловушке. Я держал светильник перед собой, вглядываясь в темноту за пределами сферы колеблющегося света.
Комната, очевидно, была средних размеров. Вдоль одной стены шла длинная скамья, на которой были расставлены глиняные сосуды всевозможных размеров, а также поразительный набор хирургических инструментов: обсидиановые ножи, острые крюки, длинные щупы, медицинские банки и зловещего вида щипцы, разложенные аккуратно, в строгом порядке. Дальше виднелись ряды маленьких стеклянных пузырьков, заткнутых пробками, каждый был снабжен этикеткой. Я открыл один из них — по-видимому, он был пуст. Я взял его себе, чтобы рассмотреть при свете дня. Дальше, на полках, стояли еще банки. Я принялся наугад открывать их; очевидно, в них хранились различные травы и пряности. Однако последняя содержала нечто, что я опознал, — порошок опийного мака. На той же полке стояло еще несколько банок, и во всех было одно и то же вещество. Неплохой запас. Все на скамье выглядело чрезвычайно упорядоченным и практичным.
Однако когда я сделал шаг вперед, то почувствовал, как что-то затрещало и рассыпалось под моими сандалиями. Я присел на корточки, подсвечивая себе лампой, и увидел, что весь пол завален костями: маленькие птичьи черепа и останки крыльев; крошечные скелетики мышей, землероек и крыс; челюсти и ноги собак или бабуинов, гиен или шакалов; были тут и обломки костей покрупнее, которые, как я опасался, были человеческими, расколотыми на куски. Я поднял светильник повыше, заглядывая дальше в темноту, и увидел нечто еще более странное: с потолка на бечевках свисало множество костей и костяных обломков, складывавшихся в раздробленные скелеты странных, невозможных существ, полуптиц, полусобак, полулюдей.
Я двигался вперед, стараясь не отрывать ноги от земли и не наступать больше на останки у себя под сандалиями и содрогаясь от омерзительных прикосновений висящих костей к своим волосам и спине, пока не разглядел какой-то большой, низкий, темный объект в конце комнаты. Подойдя ближе, я увидел, что это бальзамировочная скамья. На ней стоял маленький деревянный коробок. Позади скамьи я увидел нарисованный на черной стене большой черный круг: уничтоженное Солнце. Я поднял светильник повыше и обнаружил по всей окружности те же странные, тревожащие знаки, которые уже видел прежде на коробке: кривые, полукружия, точки и черточки. Вся поверхность черного круга была в потеках и брызгах засохшей темной крови. Я снова взглянул на бальзамировочную скамью — по сравнению с мясницкой летописью на стене, она была настолько же изощренно чистой, что и хирургические инструменты, развешанные вдоль стен. Но они хранились здесь не для того, чтобы лечить. Они предназначались мучить. Над сколькими жертвами он здесь экспериментировал, сколько несчастных вопило, прося милости и жизни — или хотя бы милости и смерти?