— Ты можешь поднять голову, — спокойно произнесла Анхесенамон.
Хоремхеб повиновался. Она ждала, когда он заговорит.
— Да будете вы живы, благополучны и здоровы! Моя преданность известна на всем пространстве Обеих Земель. Повергаю ее, а также и свою жизнь, к вашим царственным стопам.
Его слова разнеслись по всему залу. Тысячи пар придворных ушей вслушивались во все нюансы речей.
— Мы издавна полагаемся на твою преданность. Она для нас дороже золота.
— Именно преданность вдохновляет меня сегодня, — произнес Хоремхеб зловеще.
— Так открой же нам свои мысли, командующий.
Он взглянул на нее, повернулся к залу и сказал, обращаясь ко всем собравшимся:
— То, о чем я хочу говорить, предназначено лишь для ушей самой царицы, а это требует более приватной обстановки.
Анхесенамон наклонила голову.
— Наши помощники — одно целое с нами. О чем же ты хочешь говорить с нами, если это не для их ушей?
Хоремхеб улыбнулся.
— Вопрос касается не государственных дел, а личных.
Она окинула его пристальным взглядом. Затем поднялась и пригласила вслед за собой в переднюю. Он последовал за ней, я тоже. Хоремхеб гневно повернулся ко мне, но царица твердо сказала:
— Рахотеп — мой личный телохранитель. Он ходит со мной повсюду. Я могу всецело положиться на его честность и его молчание.
У Хоремхеба не было иного выбора, кроме как согласиться.
Я, словно охранник, встал возле двери. Они уселись на ложах напротив друг друга. Полководец выглядел удивительно неуместно в этой, более домашней, обстановке, как будто был незнаком со стенами и подушками. Слуги налили им вина и исчезли. Царица продолжала играть в молчанку, выжидая, когда он сделает первый ход.
— Мне известно о смерти царя. Приношу вам свои искренние соболезнования.
Хоремхеб внимательно следил за ее реакцией.
— Мы принимаем твои соболезнования. Как принимаем и твою преданность. И в свою очередь приносим тебе соболезнования в связи с ужасной и преждевременной кончиной твоей жены, моей тетки.
Вместо того чтобы выразить удивление или печаль при этом известии, он лишь кивнул.
— Эти вести вселяют скорбь. Однако пусть ее имя живет вечно, — добавил он, используя ритуальную фразу, в которой явственно слышалась ирония.
Анхесенамон отвернулась от него, чувствуя отвращение к его тщеславию и порочности.
— Военачальник хотел сказать нам что-то еще?
Он слегка улыбнулся.
— Я хотел сделать вам одно простое предложение, а учитывая, насколько это деликатное дело, я решил, что будет лучше высказать его в приватной обстановке. Я подумал, что так оно прозвучит более сочувственно. В конце концов, вы же скорбящая вдова великого царя.
— С его смертью мы все лишились всех великого человека, — отозвалась она.
— И тем не менее наша личная скорбь должна занять положенное место среди других, более неотложных соображений.
— Ты так считаешь?
— Сейчас очень многое стоит на кону, моя госпожа. В чем, я уверен, вы полностью отдаете себе отчет.
Его глаза блестели. Я видел, с каким наслаждением он ведет разговор, точно искусный охотник, что подкрадывается с луком к ничего не подозревающей дичи.
— Я полностью отдаю себе отчет в том, какие сложности и опасности несет это переменчивое время для жизни Обеих Земель.
Хоремхеб улыбнулся и развел руки в стороны.
— В таком случае можем говорить откровенно. Я уверен, что мы оба стремимся действовать в интересах Обеих Земель. И именно поэтому я здесь: чтобы кое-что вам предложить. Или, возможно, это нечто, что вам стоит обдумать.
— А именно?
— Я предлагаю вам союз. Брак.
Она сделала вид, будто потрясена.
— Брак? Дни моего траура только начались, твоя собственная жена едва успела умереть, а ты уже говоришь о браке? Как ты можешь быть таким нечувствительным к обычаям и порядкам, связанным со скорбью?
— Моя скорбь — мое дело. Мы вполне можем обсудить эти вопросы сейчас, чтобы у вас было время хорошенько все обдумать. Чтобы в должный час принять правильное решение.