Если так все обстоит для обычных людей вроде нас, насколько же более странно, должно быть, родиться в семье, чьи стремления всегда на виду, чью личную жизнь приходится защищать и охранять постоянно, словно некую ужасную тайну? Несмотря на все богатство и власть, дети царской фамилии и большинства семей элиты воспитываются в атмосфере, лишенной человеческого тепла. О чем они говорят за обедом? О государственных делах? О правилах поведения на торжественных пиршествах? Приходится ли им раз за разом выслушивать истории о героических деяниях деда, Аменхотепа Великолепного, на которого, как они прекрасно понимают, они никогда не будут похожи? И если мои девочки спорят из-за того, кому из них принадлежит гребень, то каково же, когда братья и сестры начинают бороться за обладание сокровищами, властью, Обеими Землями?
Но я видел брата и сестру, которые, как казалось, вовсе не боролись друг с другом за власть. Они держались вместе и поддерживали друг друга; возможно, их связывали общие невзгоды и страдания под надзором Эйе. Их взаимная привязанность казалась совершенно искренней. Однако план Анхесенамон имел один изъян: Тутанхамон не был царем-воином. Возможно, он имел целый ряд интеллектуальных достоинств, но очевидно, царь не обладал физической мощью и неустрашимой доблестью. К несчастью, мир требует от властителей демонстрировать энергичность и мужественность на парадах, в торжественных выступлениях и в перипетиях власти. Да, можно высечь из камня героические статуи и вырезать на стенах храмов впечатляющие изображения, восславляющие подвиги Тутанхамона, его боевые походы и восстановление старых традиций и полномочий. Тут помогла бы и родословная Анхесенамон, поскольку она, хотя и была еще молода, но уже сильно напоминала свою мать, вызывая в памяти ее красоту, ее популярность, ее независимость мышления. И этим вечером Анхесенамон выказала замечательную стойкость, противостоя Эйе. Но факт оставался фактом: в самом сердце великой драмы государственной власти таился изъян — Образ Живого бога был умным, но испуганным и физически не очень годившимся для героических деяний молодым человеком, что делало уязвимым и его самого, и царицу. И тот, кто мучил царя, насылая на него страхи, понимал это.
Танеферет стояла в темном дверном проеме, наблюдая за мной. Я подвинулся, давая ей место. Она села рядом, взяла с блюда орешек и принялась его покусывать.
— Настанет ли когда-нибудь ночь, когда я буду знать наверняка, что никто не постучит в дверь и не потребует от тебя идти с ними?
Я обнял ее одной рукой и притянул к себе, но не этого она от меня хотела.
— Никогда, — промолвила она. — Этого не будет никогда.
Ни одно слово не пришло ко мне на помощь, чтобы исправить положение.
— Пожалуй, я привыкла к этому. Я принимаю это. Знаю, это твоя работа. Но порой — как сегодня вечером, когда мы празднуем, — я хочу, чтобы ты был здесь, и хочу знать, что ты не уйдешь. И это невозможно. Потому что преступления, жестокости и кровопролитие творятся людьми постоянно, и у тебя всегда будет новая работа. И всегда к нам будут стучать в дверь по ночам.
На меня Танеферет не смотрела.
— Я всегда, всегда хочу быть здесь, с тобой, — запинаясь, пробормотал я.
Она повернулась и поглядела мне в глаза.
— Я боюсь. Я боюсь, что однажды ты не вернешься ко мне. И я этого не вынесу.
Танеферет печально поцеловала меня, поднялась и вышла в темноту коридора.
Глава 16
Царский кортеж вступил в огромный зал для совещаний в Карнакском храме, шум и крики смолкли, словно перед началом спектакля. Ослепительный свет позднего утра лился из ряда верхних окон в сложенный из камня зал. По толпе собравшихся прокатился шепот, эхом отдаваясь от величественных колонн, и затем стих.
Тутанхамон и Анхесенамон вместе шагнули на помост, попирая маленькими царственными ногами фигуры врагов государства, изображенные на ступенях. Они повернулись и уселись на троны в ярком круге света. Они были похожи на маленьких богов — и вместе с тем выглядели такими молодыми! Их безукоризненной формы руки сжали подлокотники тронов в виде резных львиных лап, как если бы они повелевали и самой дикой природой. Я заметил, как Анхесенамон быстро прикоснулась к руке мужа, словно подбадривая его. В белых льняных одеждах, в великолепных ожерельях, украшенных головой коршуна и распростертыми крыльями, они сияли славой.