Вынув нож, я очень бережно, но действуя со всей возможной поспешностью, разрезал стежки и осторожно стащил отвратительную маску. Липкая жидкость и следы крови держали ее, словно клей, и мне пришлось отдирать ее силой; одно лицо не хотело отслаиваться от другого. Лицо юноши было очень бледным, бескровным, капельки крови от иглы убийцы проступали на нем, словно вышивка. Ужаснее всего было то, что вместо глаз у него остались лишь пустые кровоточащие впадины. Я передал Хети лицо девушки: даже в этом плачевном состоянии оно все же было свидетельством ее личности, чем-то, с чего можно начинать поиски.
Затем внезапно мальчик сделал короткий вдох, больше похожий на всхлип. Он попытался шевельнуться, но раздробленные кости не позволили ему двинуться, и его тело пронзила судорога боли.
— Постарайся не двигаться. Я твой друг. Кто это сделал?
Но он не мог ответить, поскольку у него была сломана челюсть.
— Это был мужчина?
Он безуспешно силился меня понять.
— Молодой или старый?
Мальчик задрожал.
— Он давал тебе какой-нибудь порошок? Чем-то поил?
Хети прикоснулся к моему плечу:
— Он тебя не понимает.
Мальчик застонал — протяжный, скорбный звук, словно животное в страшной беде. На него обрушились воспоминания о том, что произошло. Простой вдох вдруг оказался невероятно мучительным. Повинуясь порыву, я дотронулся до руки мальчика, но стон мгновенно перешел в страшный вопль боли. В отчаянии от мысли, что он может умереть, я смочил ему губы и лоб водой. По-видимому, влага его оживила. Мальчик едва заметно приоткрыл рот, словно прося еще. Я дал ему еще воды, но тут он снова впал в бессознательное состояние. В ужасе я склонился над ним, прислушался, и — хвала богам! — до меня донеслось легчайшее дыхание. Он был еще жив.
— Хети, нам нужен врач. И побыстрее!
— Но я не знаю никаких врачей, — запинаясь, пробормотал тот.
Я принялся лихорадочно соображать. И тут меня внезапно осенило.
— Давай! Нужно дотащить его до дома Нахта. У нас мало времени.
— Но как же… — начал Хети, беспомощно всплеснув руками.
— Вместе с постелью, глупец, как же еще? — воскликнул я. — Я хочу, чтобы он оставался в живых как можно дольше, и Нахту это под силу.
И вот, к изумлению семьи мальчика, я накрыл его тело льняной простыней, так, словно он уже умер, потом мы вдвоем подняли кровать — которая была довольно легкой, и вес его хилого тела лишь очень ненамного утяжелял нашу ношу, — и понесли ее по улицам. Я шел впереди, крича прохожим, чтобы те посторонились, и стараясь не обращать внимания на их любопытные взоры; чуть ли не каждый норовил протолкаться поближе и взглянуть, что мы такое несем и из-за чего такой переполох. Однако при виде накрытого тканью тела они решали, что мы несем труп, и отходили, быстро потеряв интерес. Совсем не так отреагировал Нахт, когда я откинул покрывало и показал ему изувеченное тело. Мы с Хети обливались потом и мечтали о хорошем глотке холодной воды, но в первую очередь следовало позаботиться о мальчике. Я не осмелился проверять его состояние на улице, молясь лишь о том, чтобы неизбежная тряска и раскачивание кровати в наших руках не причиняли ему слишком сильных страданий. Я надеялся, что он всего лишь без сознания, а не отошел — ради всех богов! — в Иной мир.
Нахт приказал слугам отнести мальчика в одну из своих комнат и тщательно его осмотрел. Мы с Хети нервно наблюдали за его действиями. Закончив, Нахт вымыл руки в тазу и хмурым кивком пригласил нас выйти вместе с ним за дверь.
— Должен признаться, друзья мои, что это самый странный подарок, какой вы когда-либо мне приносили. Чем я его заслужил, не знаю. Изувеченное тело мальчика, с раздробленными костями, с какими-то странными иголочными проколами по всему лицу, да еще и без глаз… Не понимаю, совершенно не понимаю, что натолкнуло вас на мысль принести его ко мне… Точно кошка, что тащит в дом останки убитой крысы…