— А где царская обезьянка? — поинтересовался я.
— Царь взял ее с собой. Это животное дарит ему большое утешение, — ответила Анхесенамон. И продолжила, словно желая оправдать царское ребячество: — У меня ушли годы на то, чтобы вдохнуть в царя смелость исполнить наш план, и вот завтра все должно произойти. Несмотря ни на что, он, так или иначе, должен найти в себе смелость. Так или иначе, я должна помочь ему выполнить задуманное.
Мы оба рассматривали комнату и ее странное содержимое.
— Он дорожит этими игрушками больше, чем всеми богатствами в мире, — спокойно произнесла царица, и в ее голосе не было большой надежды.
— Возможно, на то есть серьезная причина, — предположил я.
— Причина есть, и я ее вполне понимаю. Это сокровища его утраченного детства. Но сейчас настало время от них отказаться. Слишком многое поставлено на кон.
— Может, внутри каждого из нас заключено наше детство? — задумчиво сказал я. — Возможно, оно-то и определяет наше будущее?
— В таком случае из-за своего я обречена, — отозвалась она без сожаления.
— Может, и нет, если вы сами это понимаете.
Анхесенамон настороженно взглянула на меня.
— Ты говоришь совсем не как меджай.
— Я говорю слишком много. Это всем известно.
Она почти улыбнулась.
— И еще ты любишь жену и детей, — неожиданно прибавила царица.
— Да. Могу сказать это не колеблясь, — отозвался я искренне.
— Но ведь это делает тебя уязвимым!
Я был ошеломлен замечанием Анхесенамон.
— Почему?
— Это означает, что тебя можно уничтожить через других. Меня научили одному: не дорожить никем, потому что если я буду кем-то дорожить, моя любовь станет для этих людей приговором.
— Это выживание, но не жизнь. К тому же, этим вы отвергаете любовь других. Возможно, у вас нет права так поступать — или права принимать за них такое решение, — возразил я.
— Возможно, — сказала она. — Но в моем мире это необходимость. Мое желание, чтобы это было не так, ничего не изменит.
Царица принялась беспокойно расхаживать по комнате, не глядя на меня.
— Ну вот, теперь я говорю чепуху. Почему рядом с тобой я постоянно говорю такие вещи? — продолжала она.
— Ваша откровенность делает мне честь, — отозвался я осторожно.
Она смерила меня долгим-долгим взглядом, словно оценивая вежливую уклончивость моего ответа, но больше ничего не сказала.
— Могу ли я задать вам вопрос? — спросил я.
— Конечно, можешь. Надеюсь, я не подозреваемая? — отозвалась она с полуулыбкой.
— Тот, кто подбрасывает эти предметы, по царским покоям перемещается с относительной свободой — иначе как бы он сумел их подбросить? Поэтому мне нужно знать, кто мог заходить в эту комнату. Очевидно, его постельничие и горничные, а также кормилица…
— Майя? Да. Она выполняет все личные поручения царя. Меня она, конечно, презирает. Винит мою мать во всех грехах и считает, что раз мне могли быть выгодны преступления, совершенные еще до моего рождения, то я должна расплачиваться за них сейчас.
— Она всего лишь служанка, — заметил я.
— Она нашептывает свою ненависть в уши царя. Она ему ближе, чем мать.
— Но ее любовь к царю неоспорима.
— Всем известно, насколько она ему преданна и любит его. Это все, что у нее есть, — отозвалась царица почти небрежно, расхаживая по комнате.
— Итак, кто еще может войти сюда?
Она подняла фигурку обезьяны и хладнокровно оглядела ее.
— Ну, я, разумеется. Но я редко захожу в эту комнату. У меня нет причин заходить сюда. Я не желаю играть в его игрушки. Наоборот, я подталкиваю его в другом направлении.
Анхесенамон поставила обезьянку на место.