— Расскажи о моем отце, — попросил он, указывая на низкий табурет, где я мог сидеть у его царственных ног.
Царь снова застал меня врасплох. Его мысль двигалась причудливо, внезапно сворачивая под влиянием ассоциаций и по-крабьи отходя неожиданно вбок.
— Что вы хотите знать? — спросил я.
— Моя память о нем слабеет с каждым днем. Я стараюсь держать в уме некоторые картины, но они словно старый кусок вышитого полотна: цвета поблекли, а нити обтрепались. Боюсь, скоро его образ будет для меня утерян.
— Я считаю, что это был великий человек, обладавший новым видением мира. То, что он совершил, требовало огромной личной смелости и политической силы воли. Но я думаю, что он был слишком высокого мнения о способности человеческих существ к самосовершенствованию. И это был единственный изъян в его великом просвещении, — сказал я.
— Значит, в совершенство ты тоже не веришь?
Я покачал головой.
— Не в этой жизни. Человек — наполовину божество, но и наполовину зверь.
— У тебя скептический взгляд на жизнь. Боги делали множество попыток создать совершенное человечество, но каждый раз оставались не удовлетворены и выбрасывали свою работу, оставляя мир в хаосе. Я считаю, что именно эта участь постигла моего отца. Но это еще не конец истории. Ты помнишь ее? Бог Ра, с его серебряными костями и золотой кожей, с волосами и зубами из ляпис-лазури, с глазом, от взгляда которого было рождено человечество, узрел коварство в сердцах людей и послал Хатхор, принявшую форму Сехмет-Мстительницы, уничтожить тех, кто злоумышлял против него. Однако в сердце Ра чувствовал жалость к своим созданиям. Поэтому он изменил свое намерение. И Ра обманул богиню; он создал красное пиво богов, и она упилась восхитительным напитком и не поняла, что совсем не кровь человечества окрасила пустыню; таким образом мы избежали ее мести — благодаря состраданию Ра.
Тутанхамон погладил обезьянку, словно он был Ра, а она — человечеством.
— Ты спрашиваешь себя, зачем я рассказал тебе эту историю, — мягко заметил он.
— Я спрашиваю себя, не потому ли, что вы — не ваш отец. Возможно, вы рассказали мне эту историю, потому что он, хотя и желал совершенства, но привел этот мир на грань ужасной катастрофы. И возможно, потому что вы, в вашем сострадании, хотите спасти мир от гибели, — сказал я.
Тутанхамон внимательно смотрел на меня.
— Возможно, именно об этом я и думал. Но как быть с Хатхор и ее жаждой крови?
— Не знаю, — ответил я, вполне искренне.
— Я верю, что существует закономерность в воздаянии за все происходящее. Преступление порождает преступление, которое, в свою очередь, порождает преступление, и так далее до конца всего существования. И как же нам избежать этой закономерности, этого лабиринта отмщения и страдания? Только посредством деяний исключительного всепрощения… Но способны ли человеческие существа на подобное сострадание? Нет. Мне до сих пор не простили прегрешения моего отца. Возможно, я никогда не буду прощен. И если так, значит, я должен буду доказать, что я лучше, чем он. И вот мы путешествуем во тьме, окруженные страхом, чтобы я мог вернуться со славой и принести дикого льва. Возможно, тогда я смогу утвердиться как царь, под своим собственным именем, а не как сын своего отца. Этот мир мне незнаком. А теперь ты оказываешься рядом, чтобы защищать меня от него, подобно Оку Ра.
Тутанхамон запустил руку в складки своего одеяния и вынул кольцо, украшенное маленьким, но очень искусно сделанным изображением защитного Ока. Царь дал его мне. Я надел кольцо на палец и склонился в благодарном поклоне.
— Я даю тебе это всевидящее Око, дабы твое зрение было столь же острым, как у Ра. Наши враги передвигаются быстро, словно тени. Они всегда с нами. Ты должен видеть их. Ты должен научиться видеть в темноте.
Глава 26
Могучее течение несло нас вперед, все дальше на север, к Мемфису. Симут и его стража несли вахту непрерывно. Я не знал покоя, не мог спать; на воде я чувствовал себя как в ловушке. Когда царь высказывал желание прогуляться, что случалось не часто, мы следили, чтобы прогулка проходила вдали от деревень. Но все равно, на любом поле и в любой пальмовой роще могла таиться опасность, поскольку мы представляли собой броскую мишень. Глядя с корабля, я видел нищие, жмущиеся в тени финиковых пальм деревеньки, где на узких, кривых, грязных улочках возились голые ребятишки и шныряли собаки, а семьи жили на головах друг у друга, вместе со своими животными, в халупах, мало чем отличавшихся от хлева. На полях женщины в удивительно ярких и чистых одеждах возделывали безукоризненно зеленые и золотые ряды ячменя и пшеницы, лука и капусты. Картина была идиллическая и мирная, однако внешность всегда обманчива: этим женщинам предстояло трудиться от восхода до заката, только чтобы выплатить зерновой налог на землю, которую они, скорее всего, арендовали у какого-то знатного семейства, живущего в довольстве и роскоши в богато обставленном особняке в Фивах.