Мы вернулись в лагерь; были зажжены факелы, они пылали вокруг огромного костра в центре. Мясник работал на краю лагеря, его топор и ножи уверенно рассекали мягкие, уязвимые животы развешанных рядом туш. Он небрежно кидал отрубленные копыта в одну кучу и сгребал потроха в огромные скользкие пучки, после чего кидал лучшие части в котел. Несколько лучников стояли на страже на границе освещенного пространства лагеря, защищая его и мясо от гиен и пустынных лисиц.
Царю поднесли убитого им страуса. Он провел пальцами по великолепному бело-коричневому оперению.
— У меня много опахал, — сказал он мимоходом. — Поэтому я велю сделать из этих перьев опахало специально для тебя, Рахотеп, в подарок на память об этой прекрасной охоте.
Я поклонился.
— Это честь для меня.
Мы напились воды — нас мучила жажда; затем из высокого кувшина в наши золотые кубки было налито вино. Подали свежеприготовленное мясо убитой нами дичи, на блюдах из изящно обработанного металла, поставив их на камышовые циновки. Я выбрал себе прибор из комплекта бронзовых ножей. Царь ел аккуратно, сперва осматривая все, что ставилось перед ним на золотых тарелках, а затем осторожно пробуя маленькие кусочки. Несмотря на физическое утомление от охоты, он ел без большого аппетита. Я же тем временем умирал от голода и наслаждался каждым кусочком чудесного, приправленного пряностями мяса, гораздо сочнее и нежнее, чем любой кусок, какой можно купить у мясников в городе.
— Вам не нравится антилопа? — спросил я.
— Мне это кажется странным: я видел живое существо, бегущее ради спасения своей жизни — и вот держу в руке это… эти куски мертвой плоти.
Я чуть не рассмеялся над его детской откровенностью.
— Все едят всех вокруг себя! В том или ином виде.
— Я знаю. Собаки едят собак, и так же в мире людей. И тем не менее я нахожу мысль об этом несколько… варварской.
— Когда мои дети были младше и мы забивали дома утку или кролика, они жалостно молили сохранить животному жизнь — а потом, когда шкура с мехом или перьями была содрана, словно одежда, и все слезы были пролиты, они упрашивали, чтобы им показали сердце и отдали счастливую лапку. А потом ели похлебку, без всяких неприятных последствий, и просили добавки.
— Дети не сентиментальны. Возможно, их учат становиться такими, потому что мы не можем вынести их честности. Или их жестокости.
— А вас учили быть сентиментальным?
— Я был воспитан во дворце, не в доме. Мою мать забрали от меня, отец был отстраненным как статуя. Моими друзьями были кормилица и обезьянка. Удивительно ли, что я отдал свою любовь животным? По крайней мере я знал, что они любят меня, и мог доверять их любви.
И царь аккуратно скормил кусочек мяса своей обезьянке, а затем изящно сполоснул пальцы в чаше с водой.
Но в этот момент нас прервали — чья-то тень появилась на холщовой стене у входа в шатер. Я опустил руку, так что она легла на рукоять кинжала, спрятанного у меня в одежде. Из-за света горевших снаружи факелов тень, приближаясь, казалась больше обычного человека. Тутанхамон крикнул, разрешая войти. Это оказался его личный помощник. Он нес поднос со свежеиспеченными медовыми коврижками и блюдо с сотами. Глаза царя загорелись восторгом. Помощник поклонился и поставил поднос рядом с нами. Должно быть, повар решил приготовить особое угощение для царского ужина вечером после охоты.
Тонкие пальцы Тутанхамона скользнули к коврижкам, но тут я, повинуясь внезапному порыву, схватил его за запястье.
— Как ты смеешь ко мне прикасаться! — вскричал он.
— Простите меня, господин. Но я не могу быть уверен…
— В чем? — капризно воскликнул он, поднимаясь на ноги.
— Что этот мед можно есть. Мы не знаем, откуда он взялся. Я бы предпочел не рисковать.
И тут его маленькая обезьянка, сверкая умными черными глазами, метнулась вниз с его плеча, схватила с блюда кусочек соты и ускакала с ним в угол.
— Нет, ты видел, что она делает? — раздраженно вскричал Тутанхамон.
Он подошел к обезьянке, что-то тихо и нежно приговаривая, но она взглянула недоверчиво и ушмыгнула вдоль стены шатра в дальний угол, где, беспокойно моргая, принялась покусывать свое сокровище. Царь снова приблизился к ней, и я зашел с другой стороны, захватывая ее в клещи. Но зверюшка двигалась слишком быстро для нас: она проскользнула у меня между ног, цапнув за руку острыми зубками, и отбежала в противоположный конец шатра, где присела на четвереньки и принялась жевать, что-то лопоча, пока с сотами не было покончено. Царь еще раз подошел к ней, и на этот раз, поскольку терять было уже нечего, она охотно подбежала к нему — возможно, даже надеясь на новое угощение. Однако внезапно произошло что-то странное: она как будто споткнулась о собственную лапу, словно вдруг забыла, как ходить, а потом свернулась в тугой клубок, подергиваясь и извиваясь, стараясь плотнее сжаться и испуская тихое болезненное повизгивание. Горестный крик Тутанхамона мгновенно привлек в шатер Симута и стражников. Никто ничего не мог поделать. К счастью, обезьянка умерла быстро. Я радовался лишь тому, что это не царь умер в судорогах от яда.