Симут кивнул.
— Как вы думаете, что нам теперь делать? — спросил я.
— Думаю, нам следует оставаться здесь. Наша первоочередная задача — убить льва. Это само по себе даст царю новое утешение и вселит в него уверенность в своих силах.
— Согласен. Вернуться как-либо иначе будет означать поражение. Он повел игру по очень высоким ставкам. Мы не должны проиграть.
Мы вернулись к жаровням обогреться.
— Я буду стоять на страже всю ночь, вместе с телохранителями, — вызвался Симут.
— А я пойду узнаю, не нужно ли царю чего-нибудь, и, если он захочет, переночую в его шатре.
Так мы расстались.
Глаза 30
Тутанхамон сидел на своем походном троне, глядя перед собой и держа ка коленях мертвую обезьянку, словно ребенка. Я склонил голову и подождал, пока он заговорит.
— Ты спас мне жизнь, — наконец произнес он бесцветным голосом.
Я промолчал.
— Ты будешь вознагражден, — продолжал он. — Подними голову.
Я повиновался и, к своему облегчению, заметил, что в нем произошла некая серьезная перемена.
— Признаю, что все, что произошло за эти последние недели, поселило в моем сердце величайший страх. Временами я боялся быть живым. И сам этот страх стал моим господином. Но владыка Обеих Земель не должен бояться. Настало время преодолеть мой страх, чтобы он не имел надо мной власти. Иначе чем я буду, кроме как добычей теней?
— Страх присущ человеку, господин, — осторожно сказал я, — но мудрый изучает его уловки и его власть, чтобы сдерживать и побеждать его.
— Ты прав. И поступая так, я изучу также уловки тех, кто хочет использовать мой страх против меня, тех, кто использует образы смерти, чтобы меня запугать. Но если я не дам власти смерти, то и страх не будет иметь надо мной власти. Разве не так, Рахотеп?
— Это так, господин. Но людям свойственно бояться смерти. Это естественный страх.
— И тем не менее я не могу себе больше позволить жить в страхе перед ней. — Он опустил взгляд на мертвую обезьянку и мягко погладил ее по шерстке. — Смерть лишь сон, от которого мы просыпаемся в еще более великолепном месте.
Я не мог согласиться с ним и поэтому промолчал.
— Я уже достаточно хорошо тебя знаю, Рахотеп, чтобы видеть, когда ты говоришь не от всего сердца.
— Смерть — это такая тема, которую я не могу обсуждать.
— И тем не менее работа, которой ты живешь, имеет дело со смертью.
— Возможно, и так, господин. Но у меня нет к ней любви.
— Можно было бы предположить, что, повидав столько всего, ты должен был несколько в ней разочароваться, — заметил Тутанхамон, и был совершенно прав.
— Она и разочаровывает меня и в то же время поражает. Я смотрю на трупы, которые днем раньше были живыми людьми, разговаривали и смеялись, совершали свои мелкие проступки и наслаждались любовными связями — и что теперь осталось от них, кроме безжизненного мешка с кровью и внутренностями? Что произошло? Мой ум по-прежнему пасует перед мыслью о том, что ждет нас после смерти.
— Мы с тобой похожи: оба слишком много думаем, — сказал он, улыбаясь.
— Хуже всего мне бывает перед рассветом. В эти часы я понимаю, что смерть на день ближе. Начинаю страшиться смерти тех, кого люблю. Собственной смерти. Думаю обо всех добрых делах, которые я не сделал, о любви, которую не смог взрастить, о времени, которое потерял. А покончив со всеми этими бесполезными сожалениями, я думаю о пустоте смерти. Как это — не быть здесь. Не быть вообще нигде…
Некоторое время Тутанхамон молчал; я даже засомневался, не зашел ли я слишком далеко. Однако потом он хлопнул в ладоши и засмеялся.
— Какой же ты замечательный собеседник, Рахотеп! Столько оптимизма, столько жизнерадостности…
— Вы правы, господин. Я слишком много размышляю. Дочки все время говорят, что мне надо быть повеселее.
— И они правы. Но меня беспокоит другое. В твоих речах я не слышу ни слова веры в богов.
Я ответил не сразу, поскольку внезапно почувствовал, что вступаю в разговоре на почву тонкую, как папирус.
— Я борюсь со своей верой. И я борюсь за то, чтобы верить. Возможно, таков мой личный способ бояться. Вера говорит нам, что духом мы не умираем. Но, как ни пытаюсь, я обнаруживаю, что не могу пока что поверить в это.
— Жизнь сама по себе священна, Рахотеп. Все остальное — тайна.
— Поистине так, господин. И иногда, когда я лежу и думаю свои бесплодные думы, ко мне подкрадывается рассвет; наступает утро, и просыпаются дети, улица снаружи наполняется людьми и суетой, как и все остальные улицы по всему городу, в любом городе страны. И я вспоминаю, что меня ждет работа, которую нужно делать. И тогда я встаю.