— Поднимем чаши в честь достойного Хоремхеба, могучего льва Кемет, гибели и ужаса врагов его!
Это крикнул Джхутимес — сын фараона Аменхотепа III Джхутимес, наставник его величества в военных упражнениях, молодой военачальник, идущий за Хоремхебом, как за солнцем. Воистину он предан Хоремхебу, пойдёт за него на смерть. На таких людей можно рассчитывать, на таких людей можно опереться и Хоремхебу, и самому фараону. Когда скончался молодой Хефер-нефру-атон, никто и не вспомнил о Джхутимесе, сыне Аменхотепа III и митаннийской царевны, хотя он и имел на трон не меньше прав, чем внук Аменхотепа Тутанхатон, племянник Эхнатона Тутанхатон... Это у хатти такой обычай — передавать трон племянникам, сыновьям сестёр. Но в этом случае, пожалуй, лучше было последовать обычаю хатти. Джхутимес не создан для трона, хотя и силён, и могуч, хотя и бьётся в его груди мудрое и справедливое сердце. Легко, слишком легко он мог бы стать добычей учёных жрецов или хитрых наложниц. До меня доходили слухи о его любви к этой презренной девке Кийе, наложнице еретика, которая одного моего имени боялась как огня. Кстати, где она теперь? Её роскошная гробница, выстроенная по приказу Эхнатона, до сих пор поражает Ахетатон своим великолепием, достойным царицы Хатшепсут.
Бенамут тоже поднесла к губам чашу, но не стала пить её до дна, опустила на стол. Видимо, этой честью удостаивала она только юного фараона. Впрочем, так ли уж она недоступна? Вряд ли найдётся в стране Кемет женщина, которая осмелится отказать Хоремхебу. Его мужественное лицо и крепкие руки, его щедрость к своим женщинам стоят прекрасных глаз его величества Тутанхатона. Приказать ей приблизиться или самому подойти к ней? Хоремхеб стоит так высоко, что легко может приказать дочери скульптора сделать это. И не только это. И даже будь Бенамут женой Кенна, для Хоремхеба преград не существует. И он почтит её своим вниманием, клянусь священным именем Хора, — почтит!
— Я не встречал тебя прежде в доме Кенна, Бенамут. И нигде не встречал! Хесира, ты скрываешь свою дочь в глубинах своей тёмной мастерской?
Как она опустила глаза, как смутилась под моим взглядом! Длинные ресницы бросали тень на её нежные гладкие щёки, и хотелось потрогать эту тень, поиграть с ней. На шее её блестело золотое царское ожерелье. Что ж, она ведь ещё не наложница Тутанхатона!
— Ты слишком добр ко мне, господин.
— Добрым ты назовёшь меня, когда твои руки будут полны сосудами с благовониями из страны Пунт, когда в ушах твоих закачаются золотые серьги, украшенные бирюзой и карнеолом, когда будешь появляться на улицах Ахетатона в золотых носилках. А ради твоей красоты, Бенамут, я готов опорожнить все ларцы и сундуки своего дома...
Она подняла глаза и смотрела в упор, твёрдо и смело. На меня был устремлён неподвижный взгляд её отца, горящий ревностью взгляд Кенна, хотя он был далеко и не мог меня слышать. Кровь разгоралась во мне, и я был подобен священному быку в дни его томления, и мускулы мои были как солнце. Я положил руку на её плечо, и она сжалась, как от удара, но многие девушки дрожали и плакали перед тем, как лечь на моё ложе. Такие больше нравились мне, чем жаркие красавицы, обнажавшие зубы в смехе от каждого прикосновения. И вдруг случилось небывалое — она оттолкнула мою руку, брезгливо стряхнула её, как будто я был последним из неджесов, презренным рабом. И, смиряя ярость, я прошептал, делая вид, что принял её движение за шутку: