— Верно, ты хотел поговорить со мною, Кенна?
Он больше не говорил «господин Кенна», ибо военачальник давно запретил называть его так. Отец прямо смотрел в глаза Кенна своими прекрасными незрячими глазами, и казалось, будто он проникает этим неподвижным взглядом глубоко-глубоко, в сокровенную обитель сердца воина. Но сердце Кенна было чисто, в груди его не было тьмы, и он выдержал этот взгляд спокойно и с достоинством, которого я не могла не оценить. Стоя в дальнем углу мастерской, я размешивала глину, стараясь придать ей ту густоту, которая наиболее подходила для работы моего отца. Труд этот был мне привычен, руки мои делали своё дело, не нуждаясь в помощи глаз. И я видела, как блеснул взгляд Кенна, когда он обернулся в мою сторону.
— То, что я скажу тебе, досточтимый Хесира, должно быть, не тайна для такого мудрого и проницательного человека, как ты. Желание моего сердца — взять в жёны твою дочь Бенамут, сделать её госпожой моего дома...
Он остановился, ибо волнение помешало ему продолжать, ибо дыхание перехватило у него в горле. Поистине, он вёл себя так, словно был сыном простого ремесленника, а я знатной госпожой, однажды подарившей его благосклонным взглядом. Сердце моё забилось, но не так, как билось оно при звуке одного только имени его величества... А отец мой сказал:
— Великая честь для меня и моей дочери, Кенна, что ты пожелал обратить на неё своё благосклонное внимание. Но тебе известно, что, хотя я и отмечен милостью Великого Дома, приданое её не будет столь роскошным и богатым, как полагалось бы невесте такого человека, как ты.
— Мне это известно, Хесира.
— За свою работу я неоднократно получал награду золотом и многими превосходными вещами. Ты возьмёшь в жёны девушку хотя и небогатую, но и не такую, что принуждена сама стирать свои платья. Что же до Предков её и моих, прадед мой был жрецом храма богини Хатхор в Анхабе. Никто из моих предков не был простым землепашцем, ничьё тело не знало плети. Ты можешь видеть это по моему лицу и по лицу моей дочери...
— Я вижу это, досточтимый Хесира.
— Тогда спроси своё сердце ещё раз и спроси Бенамут, желает ли она принять такую честь. Моя дочь — не рабыня. Пусть её ответ будет и моим последним словом.
Руки мои были испачканы глиной, и потому я не могла прижать их к сердцу, готовому выпрыгнуть из груди. Кенна взглянул на меня, и в его взгляде прочла я великую нежность и горькую печаль. Он сказал:
— Позволь мне поговорить с твоей дочерью наедине, досточтимый Хесира.
Отец кивнул, и мы вышли из мастерской и пошли в сад, где гранатник был в цвету, где пурпурные лилии томились от полуденного зноя. Мы остановились у стройной маленькой сикоморы, и Кенна взял мою руку и сжал её в своей. Так горяча была его рука, что её прикосновение обожгло меня, и так сильна, что я испугалась, как бы он не сжал пальцы и не превратил моё запястье в подобие увядшего стебля. Кенна и раньше касался моей руки, но никогда — так, как это он сделал теперь. С трудом я заставила себя поднять голову и посмотреть на него, и нечто большее, чем девичье смущение, затмевало мой взор. Не было на свете другого человека, кроме отца, который был бы мне так же дорог, как Кенна, но был бог, светлый Хор, солнце, превыше которого я не знала... И то, что Кенна догадывался об этом, было для меня больнее упрёков. Сквозь листву пробивались золотые солнечные лучи и рассыпались у наших ног подобием тонкой чудесной резьбы, и было томительно и тяжко, как бывает в знойный полдень, но не так, как всегда, ибо на этот раз томилось моё Ба... Что могла я сказать Кенна? Был один, кому я принадлежала всецело, хотя он и не знал об этом, и был он недостижим, как бог Ра в своей сияющей золотой ладье. Словно огненные стрелы Сохмет, пронзали меня воспоминания о последней встрече с ним в мастерской моего отца, в день, когда его величество пожелал видеть изображение усопшего владыки, фараона Анх-хепрура Хефер-нефру-атона. Оповещённые о прибытии его величества заранее, ожидали мы с отцом, когда он взойдёт на наш порог. Разум говорил мне, что всего лучше было бы уйти и не показываться на глаза фараону, а любовь требовала другого, и голос её звучал всё более настойчиво и властно. Одетая в своё лучшее платье, умащённая дорогими благовониями, с золотым царским ожерельем на шее, ожидала я прибытия его величества у дверей мастерской и вдруг бросилась в сад, чтобы нарвать букет свежих душистых цветов. Так быстро убежала я, что отец не успел ничего мне сказать, хотя мог ощутить по аромату цветов, что я сделала. Так, с охапкой цветов, прижатых к сердцу, ждала я появления его величества Тутанхатона, взор которого золотыми каплями проникал в сокровенную обитель моего Ба, глаза которого были источником сладости северного ветра, уста которого несли его благодатное дыхание... И вот он появился, вот сошёл со своей золотой колесницы, и мы с отцом распростёрлись у его ног, целуя его след на земле. И когда он сделал шаг по направлению к мастерской, я усыпала его путь цветами, и он улыбнулся своей лучезарной улыбкой, доброй и немного застенчивой. Мог ли он знать, что каждый цветок хранил мой поцелуй, моё взволнованное дыхание? Его величество вошёл в мастерскую и остановился перед изображением усопшего фараона, и глаза его наполнились слезами. Он стоял так долго, долго... Потом обернулся к моему отцу, почтительно стоявшему поодаль, и тихо сказал: