Я распростёрлась ниц перед фараоном, не смея поднять глаза, бессвязно шепча слова благодарности. Лев, который был у меня в руках, не походил на статуэтки наших мастеров, он и в самом деле был сделан грубее, проще, но глаза его были живыми и печальными, словно то был раненый лев, лев, страдающий от боли. От тепла моей ладони фигурка стала совсем тёплой, совсем живой.
— Ты когда-нибудь видел работу мастеров хатти? — спросил его величество, обращаясь к моему отцу, и просто, легко прозвучало в его устах слово «видел». — Что скажешь о ней, как нравятся тебе изделия из бронзы, золота и серебра?
— Они грубы, твоё величество, но всегда выразительны. Однажды мне довелось держать в руках фигурку женщины, которая, как говорили, была сделана давным-давно, в те времена, когда люди не знали ещё плуга и ярма для животных. У неё не было лица, формы её были грубы, но в. ней было много выразительности, истинного воплощения женской силы, её предназначения. Главное — что мастер вкладывает в свою работу.
— Это так!
— Не всегда можно угадать истинные мысли мастера, делавшего ту или иную вещь. Порой из-под рук его выходит совершенно противоположное тому, что было в его замысле, и он сам дивится этому. Но я, твоё величество, да простится мне эта дерзость, кажется, понял, в чём дело...
— В чём же, Хесира?
— В том, твоё величество, что камень, глина или золото живут своей жизнью и только подсказывают рукам мастера нужную форму. Потому и случается, что они выдают тайны, неведомые скульптору...
Его величество задумчиво слушал моего отца, слушал, как ученик. Я сжимала в руке золотого льва, и он казался мне всё более живым и всё более печальным. Может быть, в нём была заключена печаль неведомого мастера хатти? Мне не хотелось думать о печали фараона.
— Я вижу, тебе понравился мой подарок, Бенамут? — спросил его величество, отрываясь от созерцания головы верховного жреца храма Атона, второго по значению святилища после Дома Солнца. — Что ты о нём скажешь? Каков он?
— Печален, твоё величество.
— Печален? — Фараон удивлённо поднял брови. — Почему же печален? Мне он казался совсем живым, может быть, только что вернувшимся в своё логово, утомлённым, но не печальным... Но даже если так, я уверен, что ты развеселишь его, Бенамут, развеешь его печаль. Надеюсь, он принесёт тебе счастье.
— Уже принёс, твоё величество, — тихо сказала я, прижимая фигурку к груди.
После ухода его величества я долго-долго смотрела на его подарок, и золото расплывалось перед моими глазами от счастливых слёз. Отец подошёл ко мне, положил руку мне на плечо.
— Прохладная у тебя кожа, Бенамут, — сказал он, — верно, ты испытываешь наслаждение? Его величество Небхепрура Тутанхатон милостив к нам, должно быть, тебя благословляют боги... И если будет много работы, это хорошо, — добавил он задумчиво, — быть может, мой страх бесплоден.
— Какой страх, отец?
— Стать ненужным. Стать просто ремесленником, в лучшем случае — мастером, изображающим только подобие человека. При его величестве Эхнатоне мы, художники и скульпторы, почувствовали себя свободными...
— А разве не всегда так было?
— Не всегда. Посмотри на древние изображения владык Кемет — разве это живые люди? Только в лице фараона Сенусерта I можно увидеть что-то истинное, принадлежащее только ему. Ведь владыки Кемет не всегда были красивы, хотя почти всегда величественны. Его величество Эхнатон повелел изображать себя таким, каков он был. И были мастера, которые делали его даже более некрасивым, чем на самом деле. Даже её величество Нефр-эт, а уж кто прекраснее её, не на всех изображениях выглядит так. Потом мастера стали внимательнее, они начали глубже изучать натуру, и ненужное, искажающее облик фараона, ушло. Новый владыка Кемет мог бы повелеть вернуться к старым образцам...
— Его величество Небхепрура Тутанхатон — да будет он жив, цел и здоров! — очень красив, и нет нужды изображать его лживо, — возразила я, избегая незрячего взгляда моего отца.
— Поистине так. Но красота уходит с годами, увядает... Пройдёт время — и человек может захотеть утешительной лжи, ему захочется видеть себя вечно красивым, вечно молодым. Тогда, чтобы никто не мог обвинить властителя в человеческой слабости, приказывают всех изображать одинаково — красивыми и бесстрастными. Но если фараон понимает, какая сила таится в искусстве, это хорошо...
Его величество не забыл своих слов, сказанных о военачальнике Кенна, он пожелал видеть его в Зале Приёмов, и Кенна долго не мог понять, чему обязан подобной честью.