Меритра в своих покоях играла на маленькой флейте, старательно следя за движениями пальцев и, кажется, была недовольна собой, так как то и дело прерывала игру, покачивала головкой, шептала что-то и откладывала непослушный инструмент, но снова бралась за него. Тутмос застыл в дверях — очаровательное зрелище, она подобна Золотой в час её веселья, стройной Госпоже Сикоморе. Он видел её спину, плечи, густые пряди волос, схваченные блестящей диадемой, не скрытые париком. Он велел не предупреждать царевну о своём приходе, и его повеление было исполнено. Меритра испуганно обернулась, когда услышала его шаги, но её чёрные, широко расставленные глаза сразу взглянули на него приветливо, и Тутмос почувствовал, как сердца коснулось что-то тёплое, лёгкое, нежное, подобное крылу птицы.
— Что прикажешь, твоё величество?
— Играй, как играла. И зови меня братом или по имени.
— Но я ещё только учусь!
— Это ничего, у меня не слишком тонкий слух.
Они оба рассмеялись, и Тутмосу показалось, что вот сейчас она соскользнёт с ложа и бросится к нему в объятия, как делала когда-то. С той поры прошло много времени, и всё изменилось — дочь Сененмута стала невестой царя, царь лишь по имени — единоличным правителем Кемет и могучим воином. Но по-прежнему между ними было что-то такое, что напоминало о давних годах, об охоте в одной колеснице и катании в одной лодке, и ещё о том, как Тутмос подхватывал девочку на руки, играя с ней. Этого не унесли годы, изменившие их лица.
— Ну, достаточно ли я усладила слух повелителя? — шутливо спросила Меритра, откладывая флейту. — Что он ещё прикажет?
— Подойди ко мне.
Она соскользнула с ложа, улыбаясь, приблизилась к Тутмосу. Она не была уже такой хрупкой, как в детстве, тело под полупрозрачным белым одеянием казалось упругим и сильным, готовым для благодатной жатвы. Как непохожа она на свою предшественницу, сколько в ней жизни, радости, искрящегося веселья! Тутмос привлёк Меритра к себе, поцеловал смеющееся запрокинутое лицо, нежно и лукаво прищуренные глаза. Меритра ответила непритворной лаской, её пальцы скользнули по его вискам, губы прошептали что-то ласковое у самого уха, он не разобрал слов, но в груди что-то сладко защемило, как не бывало даже в юности.
— Ты радуешься тому, что будешь моей женой, Меритра?
— Радуюсь.
— И с радостью взойдёшь на моё ложе?
Она прошептала лукаво, наклонившись к его уху, обвивая его шею ласковыми руками:
— С великой!
— Правда?
— Я никогда тебе не лгала, мой возлюбленный брат. И ещё…
— Что ещё? — спросил он смеясь.
— Кажется, я всегда любила тебя.
— Как брата?
— О нет! Помнишь, тогда, в лодке… Хотя я и была ещё маленькой глупышкой, я говорила правду. А ты, мой лучезарный господин, теперь отречёшься от своих слов?
— Разве ты не видишь, что я уже давно отрёкся от них?
— Так скажи, произнеси то, чего я так ждала все эти годы.
— Зачем говорить?
— А зачем нужны печати? Я хочу, чтобы тавро было выжжено раз и навсегда.
— Словами?
Меритра кокетливо уклонилась от поцелуя, который как раз и должен был выжечь тавро на её груди.
— У тебя будет возможность скрепить свои слова кое-чем другим. А пока достаточно и этого. Разве я могу не поверить царскому слову?
— Это правда, Меритра, — сказал он, чуть понижая голос, — теперь и я скажу, что люблю тебя. Я никогда не говорил этого так ни одной женщине. Ты знаешь, я не умею говорить красиво…
— Все любовные признания одинаковы, мой любимый.
— Откуда ты это знаешь?
— Есть вещи, которая любая женщина знает от рождения.
Тутмос сделал ещё одну безуспешную попытку поцеловать девушку с большей страстью, чем это дозволялось старшему брату, ещё не ставшему мужем.
— Меритра!
— Всё будет в своё время. Божественные отцы благословили нас?
— Добьюсь, чтобы наша свадьба состоялась как можно скорее! Но и здесь не смогу долго наслаждаться счастьем. Ты знаешь, этот мерзкий правитель Кидши…
Меритра всплеснула руками и засмеялась.