— Меня под стражу?! — Дребезжащий пронзительный зуммер, вставленный в горло Шз вместо голосовых связок, включился на полную мощность. — Я сжег вероотступника! И пережег бы их всех! И религия была бы обязана мне великим очищением! Мое имя было бы увековечено на Игле Единения!.. Но меня схватили, обезоружили, бросили в узилище!.. Кто?! Если я вероносец — они веропреступники!.. — Старика пресек приступ кашля, но он совладал с ним. — Меня ввел сюда конвой, — значит, я во вражеском стане, в котором правишь ты! — Желтый сучок-палец сделал фехтовальный выпад в сторону ревнителя. — Ты не ревнитель веры — ты ее осквернитель!
Зуммер задребезжал сильнее и захлебнулся в кашле. Сухонькое корявое тельце старца сотрясалось в затяжном приступе, вызывая невольную жалость. Но руки его непостижимым образом не подчинялись недугу, продолжая служить неукротимому духу вероносца и выражая за него то, что он сейчас не мог сказать.
Выразительная жестикуляция безоговорочно утверждала, что городской синклит переродился в скопище предателей, возглавивших всепланетное движение веропродавцев. Пока этого, на свою погибель, никто из верных послушников не видит. Кроме него, страдальца и воителя! Но его не остановят продавшиеся культовики и слепые стражи — он сколотит боевые фаланги из правоверных севесеков — вон их сколько уже! — и изведет нечестивцев и даже их семя!..
Ревнитель посчитал, что пантомимическая тирада слишком продолжительна, а конструктивный диалог в целях дальнейшего использования фанатика на том же поприще абсолютно невозможен. И, поморщившись, подал охранникам знак вывести старика.
И тут произошло маленькое психологическое чудо. Знак понял не только конвой, но и Шз. И кашель мгновенно стих. Опальный финансист встал, вытер слезы и слюни, выдавленные приступом, и, глядя на ревнителя в упор, отчетливо, спокойно изрек:
— Приговариваю тебя к превращению в пепел! Жизнь у тебя отниму лично я! Приговор окончательный и апелляции не подлежит.
Обессиленный кашлем, трудно повернулся к дверям, намереваясь выйти. Опомнившиеся крепыши подхватили корягу под сучки и вынесли вон.
В задумчивости ревнитель поочередно наподдал щелчками каждому деревцу и пеньку рощицы, переполошив все синклитные службы. Они чеканно и лаконично выражали свою готовность выполнить любую его прихоть, но он никому не отзывался, исполняя бестолковый ноктюрн на пультовой клавиатуре.
Потом поднялся, в той же задумчивости пересек культовую и приемную, вышел в коридор и по длинношерстным шкурам, крадущим у шагов звуки, направился к кабинету правой руки ревнителя веры.
20
Приспешник-секретарь, склонившись в быстром, но почтительном поклоне, услужливо приоткрыл дверь. Реве Шш, уловивший едва слышное движение, не поднял головы от лежавших перед ним бумаг, нарочито усиливая эффект своей погруженности в дела.
Губы ревнителя тронула усмешка: подыгрывая, он бесшумно опустился в кресло поодаль от чурбанного стола. Реве Шш пришлось придумать надобность в стоящем на полке фолианте, чтобы обнаружить редкостного здесь визитера.
— О ревнитель! — прохлюпали его легочные мехи, а сам он грузно завозился, имитируя попытку приветственного вставания.
Ревнитель усмешливо остановил его и пересел в кресло у стола.
— Побеседовал с отличившимся терцетом… Правда, должен признаться, что беседа с Шз, как и у тебя, шла в одностороннем порядке…
— Приговорил к пеплу?! — В недрах реве зародились ухающие раскаты хохота. — Меня тоже!
— Следственный гон довершил разрушение его рассудка. Жаль. У меня тлела надежда приспособить старца к подбору руководителей терцетов… Но мое огорчение отнюдь не в крушении намеченного плана.
Это пустяк по сравнению с теми сомнениями, на которые навел меня поступок рехнувшегося финансиста… Ответь-ка, Шш: если безумец, терпеливо вслушиваясь в двухдневные допросы, узревает в ком-то ослушника и затем убивает его, может ли здравомыслящий считать, что тот виновен? Конкретнее: да, доктор Плт был несносно строптив, но вытекает ли из этого с неотвратимостью его причастность к преступным сделкам? К тому же ни Рв, ни Жн, пользуясь каждый своими уловками, ни на чем не поймали его…