Глеб
Варя открывает глаза. Комнату не узнает. Должна быть Ирмина роскошная квартира с высокими потолками, а тут какая-то постсоветская конурка. По зашарканному паркету перекатывается тополиный пух: налетело в открытую форточку. Светло, но время не угадать: в Петербурге царствуют белые ночи. Вагоны света, целые товарняки. Варя лежит, не двигается. В голове набухает что-то, давит изнутри на череп.
Вспоминает, как Ирма ее на вокзале встречала. (Первый раз за столько лет увидела двоюродную сестру не на аватарке, а живьем.) С поезда сразу на Невский, чтобы вдохнуть большой город, почувствовать его вибрацию. Вспоминает, как Ирма на собственной машине привезла ее на Рубинштейна, как показала гостиную и Варину комнату. Комната оказалась размерами с двушку в Норильске. Вспоминает, что ничего из увиденного не получалось осознать с первого раза. Сказочная Ирма, сказочный дом, сказочный город. Из реального только она – Варя и документы, которые она приехала подавать в СПбГУ в конце июня.
Вспоминает, как Ирма ее три для таскала везде с собой и представляла как “систер”. И от этого «систер» Варю каждый раз накрывала волна сверхудовольствия. В глазах мельтешило: Ирмины знакомые, летние веранды, сладкие коктейли с кубиками льда, какие хочешь десерты на огромных белых тарелках, новые платья – бери, что понравится – из гардеробной Ирмы. Ночью – музыка, кальяны, прогулки по каналам на чьем-то частном катере, утром – головная боль и отсыпалово.
Вспоминает, как Ирма стянула резинку с ее хвоста, распустила ей волосы. Как между делом протянула ей духи, которые утром Варя похвалила, и сказала – дарю. Как после этого “дарю” пробежалась по Варе взглядом детектива, приметила все неточности, асимметрии и дефекты, которые Варя сама про себя итак знала наизусть. Колючие локти эти с заплатками шершавой кожи. Слишком коричневые на белых скулах веснушки. Секущиеся светлые волосы, которые ровняла ножницами в ванной мама, а в парикмахерскую не пускала – испортят. Сутулые плечи в надежде спрятать растущую грудь – причину вечного стеснения. Добросовестно искусанные тонкие губы: один уголок ниже, другой – выше.
– Хочешь забыть себя такую навсегда, вот так, по щелчку?
– А так можно, Ирмочка?
Наконец вспоминает, как стоит под козырьком парадной на Думской, прячется от дождя. Но дождь косой, все равно достает до нее своими ласковыми стрелами, покалывает. Вот бы сбежать, пока еще не поздно. Почему ушла? Фотограф опоздал. Почему не дождалась? Не знаю. Нет, придется ждать, Ирма уже договорилась. Специально для нее договорилась, по-родственному, по-дружески, по-сестрински…
Варя ощущает, как противно намокает наволочка у нее под правым ухом от слез. В проеме видно входную дверь: железную, одноглазую. Шагов десять, максимум – пятнадцать. Поток теплого воздуха снова подбирает пух и гонит его под диван. Варя прислушивается, ощетинивается всеми рецепторами, пытается вычислить Глеба. Где он притаился? Откуда нападет? Неизвестность распускается в желудке колючим кустарником, царапает брюшную полость, прорастает выше – дерет гортань. Варя не выдерживает пытки ожиданием, садится, оглядывается по сторонам: пусто. Стаскивает с обогревателя лифчик, меняет гостевую футболку на мятое платье, встает и падает обратно. В голове кавардак: нет ни времени, при линии горизонта, ни ощущения пространства. Идти не получится. А ползти? Варя наклоняется к полу, чтобы стечь на него непослушным телом, когда в замочной скважине поворачивается ключ. Не успела. Пропала. Умерла.
– Встала? Вот и молодец! Засиделись мы с тобой вчера ого-го, – говорит Глеб сквозь правдоподобную улыбку. Запирает дверь, ключ оставляет в замке. Варя только за ключом и следит. В руках у Глеба картонный держатель с двумя стаканами кофе и бумажный пакет с чем-то мучным.
– Ирма все телефоны оборвала: мой на беззвучном стоял, твой – вообще сел. Да не бойся, я ей ночью написал – отмазал тебя. Обещала не ругаться. Сказал: заболтались с тобой, хуе-мое, а на такси не комильфо тебя одну посылать. В общем, систер дала добро остаться до утра. – Подмигивает, меняет уличные сандалии на тапочки.
Варя представляет, как сжимается до размеров молекулы и проскальзывает в открытую форточку. Глебово радушие и непринужденность пугают не меньше, чем вчерашняя ярость. Мысли еще больше тяжелеют, еще замедляются. Тело работает на инстинктах: недобитая жертва должна притвориться мертвой, чтобы хищник потерял к ней интерес. Вот и Варя едва шевелится, сидит неподвижно, дышит в себя.