Приезжают на место, когда солнце липнет к траве, просачивается в землю янтарной патокой. Под ногами уже не просто почва, а торт медовик. Озеро утоплено на десять минут ходьбы в лес. Заброшенный мосток с привязанной лодкой прячутся от людской цивилизации. Вода похожа на овальное зеркало, вместо рамы – кайма из кувшинок. Небо как-то выдавило слезу и вот, замерло, не впиталось.
– Как ты такое нашла? – удивляется Варя.
– Вот так люди жизнь и пропускают: хотят разобраться, что было до, вместо того, чтобы быть здесь и сейчас. Забей на все, вообще на все, Яша. Вот мы, вот озеро, вот лодка, остальное – похуй, поняла? – Ирма улыбается, но говорит с надрывом, значит, в первую очередь себе говорит, Варей только прикрывается. Варя уже давно научилась вычислять, когда сестра к ней обращается, а когда – к себе.
Лодка настолько ветхая, что невозможно по дерматиту облупившейся краски понять ее цвет. Дерево сухое-сухое, скрипит под ногами, но течей не дает. Спускается сначала Ирма, слетает, как стрекоза, но из-за того, что обе руки заняты шампанским, бороздит коленкой дно. Тут же заливает ранку алкоголем: золотое красиво пенится с красным и стекает к щиколотке. Варя тоже спускается: одной на мостке страшно, а с Ирмой в лодке – рай двенадцатипроцентной крепости. От солнца по застывшей воде розово-лиловые строчки. Еще немного и стемнеет, но пока самый смак.
Ирма гребет, видно, что не в первый раз. Когда научилась? Снова вопрос к прошлому, а про него сегодня нельзя.
– За бутылками следи, упадут, дурочка! – сквозь смех кричит Ирма, пугает тишину. – Ты, Яша, знаешь что? Ты у меня лучшая. Моя систер, моя Яшка. Я ни к кому еще так, как к тебе… ну ты понимаешь. Форевер янг тугезер.
Варя чувствует, как потеют ладони, как сложно держать в их скользкости стеклянные горлышки бутылок. Даже когда тебе пять и ты разбил любимые мамины часы, а тебя потом не наругали, это не так хорошо, как сейчас. Даже когда тебе десять и тебя первый раз в жизни рвет столовским борщом, а потом вдруг отпускает, это не так волшебно, как сейчас. Даже когда тебе пятнадцать и тебя на школьной дискотеке при всех приглашает тот самый мальчик, тебе не так фантастически, как сейчас.
Варя смотрит на Ирму, на то, как шевелятся ее губы в оранжевой помаде, говорят ей что-то, оглушенной этим глупым «тугезер». Наконец слова пробиваются сквозь пелену вместе с занудной телефонной трелью.
– Ответишь? – Ирма изображает телефон, подносит его к уху.
Варя отвечает. Мама. Да, все хорошо. Да, уже дома. Да, красный. Спасибо. У вас как? Хорошо. В Норильск? Да, приеду. Когда – еще не знаю. Обязательно решать это прямо сейчас? Нет, билеты будут. С чего им не быть? Разумеется, на поезде. Нет, не голодная. Поела у подруги. Нет, не напрашивалась. Да, сама пригласила. Ты ее не знаешь. Нет, еще не спать. Может через час. Нет, никуда не пойду. И я вас. До завтра.
– Тете Наташе привет, – шепчет губами Ирма, но уже поздно, в трубке гудки. – А мою маму отец грохнул.
Ирма отпивает еще и разочарованно таращится на бутылку – кончилась. По подбородку стекает сладкая струйка, подмывает за собой оранжевую помаду.
– Как это – грохнул? – выдавливает Варя. Солнце закатывается за горизонт, и в какую-то минуту темнеет так, что лес вокруг становится плохо прорисованной картонной декорацией. В наступивших сумерках лицо Ирмы белеет, а губы начинают гореть какой-то истошной сигнальной ракетой.
– Ну вот так, – сестра пожимает плечами. – Выгнал ее на балкон и запер, а там зима. Она рыдала и скреблась обратно, а он сидел под дверью. Сукин садист. (Сплевывает.) Человек без чувств. Знаешь, есть такая болезнь даже, когда люди ничего не чувствуют. Потом он же сам и насочинял про пропажу. Только все это пиздеж. Он ее прикончил. Вжух, и нет мамочки.
Варя дышит через раз, запинается о воздух. Слова разлетаются черными воронами, но не исчезают, наоборот, сбиваются в плотную стаю и кружат над головой, каркают во всю воронью глотку. Варя враз осушает свою бутылку: кажется, ничего лучше сейчас не придумать. В их семье всегда считали мать Ирмы без вести пропавшей.
– Ирма, я, я…
– Нет, ничего не говори! Еще лучше – вообще забудь. Двадцать пятый кадр, понятно? Вроде видела, а вроде – нет. Я могу болтать лишнее, и это ничего не значит. – Ирма резко, со свистом дает задний ход. Неуловимая секунда слабости проносится мимо со скоростью звука. Нет, ее нельзя поймать. Только посмотреть ей вслед. – Давай-ка выбираться отсюда, становится жутковато.
И правда, жутко. Скрипят весла. Озеро уже не зеркало, а черная дыра, прорубь размером со школьный стадион. По шее и вниз спускается холодный и сырой воздух. Пахнет протухшим илом со дна, забродившим дыханием а-ля «Империал» и еще немного потом, впитавшимся после жаркого полдня в одежду. Сестры неуклюже выбираются на берег. Ирма еще наклоняется к гудронной воде, плещет себе в лицо. Как ей только не страшно? Озеро полно неизвестности. Может быть, это совсем и не озеро. Какой-то портал. Коснешься вот так воды – и тебя уже нет. Был человек, а стало – пусто.