Глеб заснул почти сразу же, а Варя долго еще лежала с открытыми глазами: разглядывала своего многолетнего палача. Тогда – страшным был, сейчас – жалким. Он пришел к ней семь лет назад царствовать и подчинять, а она его нынче свергла за одну ночь. Устроила переворот. Выровняла наконец линию горизонта, чтобы та не западала, не скатывала ее в яму. Глаза сомкнулись только ближе к утру. Захотелось сгладить все случившееся сном, ошкурить, подравнять, чтобы утром не так царапалось.
Варя
Кухня до неприличного большая. Вся на заказ, бело-алюминиевая. Чисто, как в операционной. Не готовили тут ни разу по-настоящему.
– Не против, если растворимый? – спрашивает Глеб, потирая воспаленный глаз.
– Все равно, – отсекает Варя.
– Я тут просто турку на днях сжег. Заказал новую, но еще не пришла. Перебиваюсь пока вот… даже название прочитать не могу. Какая-то байда из «Ашана». Ладно, прийти в себя и это сойдет. Я по утрам мертвый. Не представляю, как люди к восьми на работу таранят. Это же преступление против человечества. Выживают нас так, что ли? Какой-то скрытый геноцид. А соседка вчера отжигала, заметила? Коммерсант хренов. Эксклюзивный, блядь, ремонт. Срезала лишний полтос. Ладно, мне не внапряг. Пусть там с Романом отреставрируются по полной. Ты сама-то как? Нормально? Смотришь что-то странно.
– Даже не спросишь, за что я с тобой вчера так? Или снова сделаешь вид, что ничего не было? – Варя кивает на Глебов глаз.
Глеб отворачивается. Чайник разгоняется, начинает посвистывать. Глеб снимает его раньше, чем тот успевает завизжать в полную мощь своих металлических связок. Отвешивает по чайной ложке коричневого порошка на каждую кружку. Заливает. Помешивает. Чуть сжимается в плечах. Надо повернуться, встретиться взглядами. Откладывать дальше некуда. Семь лет откладывали. Хлебает, морщится. Цокает второй кружкой перед Варей.
– Я думал, она знает, о чем говорит. Я поверил, что так будет… ну лучше, что ли. Для всех лучше, понимаешь? – говорит Глеб куда-то в потолок, запрокинув тяжелую голову.
– Кто знает? Кто она?
– Ирма, кто же еще.
– Так она знала? – вздрагивает Варя и оседает на табуретке, как спущенный флаг. Внутри начинает беспокойно кувыркаться, нехорошо так елозить.
– Еще как знала, все знала. А с тобой тогда… это все из-за наркоты. Ирма навязала мне какого-то паленого говна. Я же вообще чистый был, ни разу не нюхал, а тут принял, когда ты собралась уходить, думал, как раз отъеду после съемки, надо мне было очень отъехать тогда. Но меня накрыло почти сразу. Я и не помню, что делал. Только знаю, что этого делать было нельзя. – Глеб закрыл глаза и дальше говорил уже вслепую. – Когда меня отпустило, я увидел тебя. Ты спала или вроде того. Я понял, что проебался по-полной. Звонила Ирма, я попросил ее приехать. Все ей рассказал. Она приказала не дергаться. Сыграть в ебучих любовников. Типа это у нас все по взаимному. Вроде как ради тебя. Я тогда повелся. Ирма намекнула, что, если где-то всплывет, она меня выпишет из фотографов так же быстро, как вписала. Я тогда думал, она о тебе так печется. А сейчас понимаю, единственная жопа, которую Ирма всегда прикрывала – это ее собственная. Она только вышла из наркологички, и, если бы ее отец узнал про стаф, и про меня, и про тебя, загремела бы она обратно, а может, и хуже. Наркологичка же была так – для отвода глаз. Ирма никогда наркоманом не была. Да, баловалась там травкой, хуе-мое. Но не больше. И передоз ее был не передозом, а попыткой суицида. И загреметь она должна была не в Швейцарию, а в нашу Кащенко. Отец, конечно, все устроил по красоте. Передоз – это же что-то про сложных подростков. Там все на сочувствии. А суицид – это про дурку и про то, что тебя начинают избегать. Ну мало ли заразно, люди же так думают. Короче, сильно не вовремя вся эта история случилась для Ирмы. Она у отца на испытательном была. Она ж доила его постоянно на бабки. За такое он бы ей всю кормушку прикрыл. А пастись ей было больше негде. Она выдумывала правдоподобные байки про каких-то тайных спонсоров. Не хотела, чтобы в тусовке думали, будто она на одном отцовском обеспечении. Только так оно и было, и есть до сих пор. А то, что она еще и про мать врет, я вычислил спустя пару месяцев. Мне, знаешь ли, тоже было не по нутру, что она вертит меня на хую, как вздумается. Захочу, мол, открою тебя, захочу – прикрою. Я тогда тоже решил подкоп сделать. Ну чтобы было чем крыть, если она дернется в мою сторону.
Когда Глеб решается посмотреть на Варю, та уже сидит застывшая, почти и не дышит. Взгляд проваливается куда-то сквозь стены и предметы. Вместо глаз – непроницаемые стеклопакеты. Лицо сжато каким-то подкожным спазмом, отчего линии скул, губ, подбородка – все прямые, нарисованные, неживые.