Ласточка являлась домой поздно, шальная, на ходу сбрасывала одежду и плюхалась под бок Протопопову.
— У нас аврал, я без сил, — вяло отпихивалась она и засыпала, едва успев подивиться тому, что он, кажется, верит.
— Выходи за меня, уедем вместе, Лара, — уже через неделю умолял Питер, перед поездкой в Россию прочитавший «Доктора Живаго». — Я теперь без тебя не смогу.
Уехать в Канаду? Красиво. Но… семь лет разницы — не в ту сторону. И у нее, что ни говори, семья. Сын. Протопопов хороший отец, неверный, но надежный и перспективный муж. А Питер — мальчишка. И слишком хорош собой.
Несмотря ни на что, страсть победила рассудок. Однако в день, когда Ласточка собралась объявить Протопопову об уходе, он опередил ее с новостью — сказал, что получил крупную премию и теперь они могут купить квартиру, большую и хоть в самом центре Москвы, отдать сына в платный лицей и поменять машину на иномарку.
Вероятно, и это ничего бы не изменило, если б не одно недавнее Ласточкино знакомство, состоявшееся, как ни странно, из-за Питера. Того вдруг заинтересовал вопрос, почему российская почва столь благодатна для мракобесия. Нигде в мире увлечения разного рода Кашпировскими и Чумаками не приобретают таких грандиозных, можно сказать, государственных масштабов. Питер подошел к проблеме дотошно, начал собирать сведения, беседовать со знающими людьми и сам не заметил, как не то что уверовал в колдовство, но признал существование паранормального. Он делился своими мыслями с Ласточкой, пересказывал ей всякие загадочные истории, а та от влюбленности со всем соглашалась, изумленно растопыривая глаза. В глухую деревушку под Тверью к бабушке Серафиме они поехали вместе.
Серафима была травницей, целительницей, лечила от рака и других тяжелых болезней, в том числе по фотографиям. Про нее говорили: ВИДИТ. Прошлое, будущее, карму. Не всегда, не у всех. Считалось, что если Серафима, глядя на тебя, вдруг прикроет ладонью глаза, а потом, вздохнув, шепнет: «Что-то мне сегодня туда не глядится», значит, плохой ты человек, грешник, и дело твое полный швах. Но еще считалось, что в лоб бабушка плохого никогда не скажет, наоборот, постарается вмешаться в судьбу и где можно ее подправить. Ласточка поехала посмотреть на Серафиму из любопытства, но, чтобы не кататься зря, прихватила фотокарточку матери — той последнее время нездоровилось.
Бабушка Серафима оказалась женщиной лет пятидесяти двух-трех, крепкой, бодрой, приветливой.
— Бабушка я не по возрасту, а по должности, — пошутила.
Питера она, чуть ли не кокетничая, долго расспрашивала про Канаду: как там у вас да чего. А к нам, в Россию, зачем? А-а. Ясно, ясно. Дело доброе. И сам ты парень хороший. Отцу вот только позвони при первой возможности. Нет, нет, ничего страшного. Просто позвони, справься о здоровье, старику приятно будет.
— Старику пятидесяти пяти нет, — шепнул Ласточке Питер, вроде бы в развенчание мифа о ясновидении. Ласточка нахмурилась, показала бровями: веди себя прилично. Скепсис оставим на потом. Серафима же, по видимости ничего не замечая, отправила Питера на колодец натаскать воды в бочку — «Ведер десять будет, осилишь?» — а Ласточку пригласила в избу, чай пить. И с места в карьер огорошила:
— Вместе-то вам не бывать, хоть любовь большая. Все сердце тебе и ему изорвет.
Ласточка застыла на пороге, задохнувшись, словно от удара в солнечное сплетение, и посмотрела на Серафиму расширившимися, заблестевшими от неожиданных слез глазами.
— Понимаю, милая. Понимаю. Только место твое возле мужа. Бороться с судьбой не думай — накажет. Без сына останешься. Нет-нет, с ним самим ничего не случится, только пути ваши навсегда разойдутся. Не знаю уж почему, а так.
— Что же судьба его не наказывает, мужа? — вдруг вырвалось у Ласточки, хрипло, обиженно, со всей болью, которая накопилась за годы.
— Ты про измены? Так ведь мужик он. Сколько ему лет-то у тебя?
— Тридцать семь.
— А! Прости и забудь. Рукой махни. Оно все в прошлом, сейчас ты одна у него — сам так захотел. Цени. Но… — Блестящие серые глаза ясновидящей затуманились, лицо посерьезнело.
— Что? — У Ласточки зашлось сердце: не успела «бабушка» ее обрадовать, как опять дрянь какую-то углядела. — Скажите, что?