Это он на горных лыжах щиколотку потянул.
Если бы Протопопова, наоборот, отправляли в Норвегию, он бы первый кокетливо расстонался: «ужас, сколько можно, устал, надоело». Разумеется, прекрасно сознавая, что его крест многие непрочь понести. Но он не собирался никому отдавать свое обрыдлое бремя. Без поездок в Осло жизнь казалась неполной, и Протопопов с особым нетерпением ждал возможности пройтись по знакомым улицам — как очередного этапа возвращения в «мир живых». И вдруг нате вам: обойдешься. К живым Ванька съездит, а ты наполовину покойник, и на тебя махнули рукой.
Обычно выставка в Париже — премия для молодых специалистов, поднявшихся на первую пару ступенек по карьерной лестнице. Солидному человеку делать там, мягко говоря, нечего. Торчать полдня на стенде, изредка удовлетворяя тупое любопытство тупых посетителей, а вечером обозревать Эйфелеву башню и в кафе на Шампзелизе восседать? Благодарю покорно. Этак пусть юное поколение развлекается.
У нас удовольствия иные… Плюс, от одного слова «Париж» мучительно сжимается сердце. Всякий раз, рефлекторно. Ну, не сможет он там спокойно находиться! Но Главному разве объяснишь? А без объяснений бить по руке, протягивающей конфету — лучший способ утвердиться в звании старого маразматика. Стало быть, придется ехать и провести в Париже целых пять дней. Спрашивается, как? Прятаться все свободное время в гостинице? Осматривать достопримечательности рабочих окраин? Лишь бы не думать, не чувствовать, не травить душу?
Из-за постоянных размышлений на эту тему Протопопов совершил нечто идиотское, о чем ему до сих пор тошно было вспоминать.
Он взял и написал Тате.
«Приветик», — начиналось послание. Пошлая, дебиловатая игривость. Голову бы себе за нее открутить. Но поздно: электронные письма не только не возвращаются, но и, к несчастью, пропадают исключительно когда не нужно.
Ты меня еще не забыла? Не надо долго рассказывать, кто такой?
Ты, наверное, слышала о моей болезни? Теперь я полностью выздоровел. И, как видишь, даже на памяти не сказалось: помню все так, будто это было вчера. Хотя в действительности целое море воды утекло…
Я, естественно, наслышан о твоих успехах. Ужасно за тебя рад. Всегда знал, что ты умница.
(Последнюю фразу он удалил — вышло покровительственно).
Скоро по работе я буду в Париже. Не знаю, где ты сейчас и чем занята, но… если вдруг образуется свободное время и ты почувствуешь желание встретиться с неизменно преданным тебе человеком, сообщи — я вышлю билет и сам встречу тебя в аэропорту.
Все. Он указал даты и подписался инициалом. Казалось бы, хорошее письмо. Скупо-проникновенное, сдержанное, в меру лирическое. И предложение не самое неприятное. Можно даже сказать, заманчивое.
Так почему она не ответила? Вот уже сколько дней он ходит как оплеванный. Черкнула б хоть что-нибудь. «Спасибо, нет». Или: «Пошел в болото». Все лучше, чем безразличное, ледяное молчание.
У Протопопова возникло чувство, будто его медленно погружают в кислоту, к счастью, не серную, но какую-то отвратительно щипучую. Кислота сомкнулась над макушкой, и он тихо, страдальчески застонал: стыдно! Дернул же черт… И ведь для полноты счастья позорное письмо каждым словом выгравировалось в памяти и бесконечно прокручивается в голове. И он опять, опять, как много лет назад (правда, чаще не с тоской, а с раздражением), непрерывно думает о Тате.
Тем более что работа не радует абсолютно и уж о ней-то думать не хочется ни секунды. Вернуть утраченные позиции не получается. Наоборот, с каждым новым шагом он как будто откатывается все дальше назад. Всюду, куда ни повернись, Иван успевает первым. Наобзаводился связями, проныра… пусть не затем, чтобы кому-то досадить. Пусть он толковый специалист и печется о деле, и немалого достиг еще до болезни Протопопова, в которой, кстати, нисколько не виноват… Умом Протопопов все это понимал. Но досада в нем зудела: вот не уйди Ванька от Таты, у меня не было бы с ней романа, я не затеял бы бросать жену, не страдал бы, не переживал, не получил бы инсульт и остался бы в седле.