– Леш, а чего мы по земле топаем? Почему нельзя было по верхушкам скакать? – врывается голос Ксении в мысли.
– Чего? Каким верхушкам?
– Ну, как в горах! Прыгали бы с дерева на дерево.
– А-а. Нет, не получится. Вершины тонкие, мы бы проваливались. Пришлось бы, как тарзанам прибитым, по веткам скакать. Мне не нравится.
– Потому что ты толстый кабан в железе. А я девушка хрупкая и вся в белом. Как было бы красиво! – вздыхает Ксения.
– Я толстый? – вытаращил глаза Алексей. – Ах так? Ладно, когда хрупкая девушка в белом зацепится штанами за сучок или еще за что ни будь и повиснет, как шнурок, то сниматься с вешалки она будет сама!
– И ты не станешь меня спасать? – притворно потупила глазки Ксения.
“Эй”!
– Посижу, подумаю, взвешу все за и против.
“Э-эй”!!! – орет тошав так, что в висках ломит.
Кустарник расступился. Лес словно срезан огромным тесаком, темная линия деревьев бежит в стороны, охватывая равнину мохнатыми клещами. Гладкое, как бильярдный стол, укрытое со всех сторон лесным массивом поле тянется на полтора десятка верст – на глаз прикинул Алексей, аж до горного хребта. Хмурые волны камня презрительно теснятся в стороне, макушки блестят снеговыми колпаками. На фоне мрачных скал приятным диссонансом выделяются строения из белого камня. Стены кажутся мохнатыми из-за густых зарослей каких-то ползучих растений. Удивили крыши. Обычно конусовидные, со шпилями. А здесь плоские, да еще с загнутыми краями наподобие китайских пагод. (ТЕ САМЫЕ КРИСТАЛЛЫ ДЛЯ СБОРА ТЕПЛА!!!!!) Вдобавок ко всему блестят и переливаются. С неба льются невидимые лучи отраженного солнца, порхают разноцветные крыластые насекомые, травяной ковер дышит теплом и природной парфюмерией. Идиллическую картинку портит ровный строй. Шеренга рослых мужчин и женщин в набедренных повязках, с наголо обритыми головами неподвижна. Люди стоят молча, вплотную друг к другу, не шевелясь. У каждого на правом плече лежит дубина с шипастым утолщением на конце, левая рука покоится на верхней кромке сплетенного из гибких прутьев щита. И мужчины и женщины одинаково обнажены, если не считать куска холстины на гениталиях, но никто не таращится друг на друга, никто не разговаривает и, кажется, даже не мигает. До шеренги воинов – а это именно воины, кто же еще? – полсотни шагов.
– Девяносто пять человек. Мужчин и женщин. Так вот как выглядят ваши рабы, Ёдя! – сквозь зубы произносит Алексей.
“Я клянусь самым дорогим, что никаких рабов не будет, если мы победим, господин майор”! – забормотал тошав, медленно отступая за спины людей. Ксения срывает с плеча автомат, затвор в тишине лязгает неестественно громко, словно оружие размером с пушку.
– Не стреляй! – жестом останавливает Алексей.
– Почему? Их немного, перебьем!
– А потом? Тут целый город, не дворец. С ножиками штурмовать будем?
Девушка вздохнула, пожала плечами. Щелкнул предохранитель, автомат возвращается на плечо.
– Тогда что? Сотня накачанных мужиков и баб культуристок, все с дубинами. Не отмашемся!
– Они не нападают!
– Команды ждут, – махнула рукой Ксения.
Алексей с сомнением качает головой, делает несколько шагов навстречу строю. Взгляды всех воинов устремлены вдаль, словно они высматривают что-то в глубине леса. Из-за спины раздается звук падающего тела, какие-то хлопки и повизгивания. Оглянувшись, Алексей видит бьющегося в судорогах тошава – клюв распахнут так, что челюсть выворачивает, глаза навыкате, тело покрыто бурыми пятнами. Ксения стоит на коленях, лицо бледное, трясущиеся руки сжимают горло. И в то же мгновение Алексей ощутил гипнотический удар такой силы, что в глазах потемнело, во рту появляется металлический привкус, на глаза наворачиваются слезы. Кто-то пытается подавить его волю, подчинить личность и даже лишить способности мыслить. Мозг отказывается анализировать случившееся, наваливается апатия и нежелание жить. Угасающая нервная система генерирует последний сигнал – жить! Сохранить во что бы то ни стало функционирование организма!
– Какая сука это делает? – хрипит Алексей. Немеющие губы отказывается подчиняться, тело словно наливается свинцом. Вспышка злобы на собственную беспомощность ободряет, будто ледяной душ и Алексей кричит изо всех сил: – Какая сука, твою мать, делает такое!?
В реале никакого крика нет, только слабое сипение, будто воздух из дырявого велосипедного колеса выходит. Душа – не тело! – ощущает чье-то злобное торжество, насмешку над слабым человечком. Алексей изливает такой поток матерной брани, что сам смутно удивляется таким глубоким познаниям. И сразу стало легче! Немного, совсем чуть-чуть, но и этого “чуть-чуть” достаточно, чтобы подняться с колен. (Ни на каких коленях, рассказывала потом Ксения, он не стоял. Изображал умирающего краба, глупо растопырив руки и задрав ногу.) Чутье подсказало, что надо вообразить противника и нанести мысленный удар. Не мудрствуя, отставной майор вообразил мерзкую рожу тошава и ударил со всей силы. Сам едва не свалился. Хватка невидимого противника ослабела еще больше. “Ага! Щас еще получишь”! – злобно подумал Алексей.
Он ломал руки и ноги, вертел воображаемую голову вправо и влево, как водопроводный кран, выдирал с корнем гениталии и совал обратно. Глаза выдавливал пальцами, сдирал кожу со спины и груди, обматывал кишки вокруг шеи и завязывал бантиком. И с каждым разом ему становилось лучше. Просто удивительно, как садистские картинки поправляют здоровье! Видимо, наш дикий предок сидит глубоко внутри, дремлет до поры до времени и просыпается всякий раз, когда нам грозит настоящая опасность.