стола, подмигнув двум своим друзьям таким же как и он, развеселым парубкам. Загоготав и с прибаутками они вышли. «На гулянку пошли,» догадался Пресняков. «Возраст такой. Девчат в селе себе уже присмотрели, к ним и отправились.» Он сидел, как оцепеневший, уставив глаза на казачка, прибирающего посуду и крошки со стола. Когда тот удалился, Пресняков промолвил после долгого молчанья, «Вот завтра воскресенье, а храма рядом нету.» «Я думал, что вы раскольник и в церковь не ходите,» Берсенев подал голос со своей койки. «Не раскольники мы, а старообрядцы. Раскол начали не мы, а патриарх Никон. Мы своих обычаев никогда не меняли и все так же с испокону веков двумя перстами крестимся. У нас все село — старообрядцы. Народ из соседних деревень на нас не нарадуется и говорит, что в одной только нашей вере и можно спастись.» «Ну, уж так ли? Все зависит от того как человек верит.» «У нас все беззаветно верят и грешников среди нас нет.» «Ну, и слава Богу,» зевнул Берсенев, зная, что переубедить его нельзя. «У нас в селе пьянства нет и все зажиточные,» не унимался Пресняков. «Потому-то красные товарищи к нам и зачастили. Требуют продукты, змеи ненасытные. Мы говорим «нету, все вам сдали», а они свое — «давай зерно, курей, яиц». Да мы их сами годами не видели и дети у нас голодные, а товарищи не верят. Выстраивали нас в ряды — шеренгами и лупили кулаками и плетьми куда попало. После отмачивались мы в бане или просто в пруду, некоторые по несколько недель не ложились на спину. В последний раз, года полтора тому назад взяли у нас все дочиста, у баб всю одежду и холсты, у мужиков — пиджаки, часы и обувь, а про хлеб нечего и говорить. И вот очнулся народ у нас в миру и пошел. А за нами весь уезд шел стеной, на десятки верст; с плачем, с воем жен и матерей, с всхлипываниями детей, с вилами, с железными лопатами, топорами и дубинами. Шли на райком в Моршанске, туда где «советская власть на местах». Они нас выпороли нагайками и зачинщиков расстреляли. Тогда-то мы и начали бузу всерьез. Откопали оружие, которое от генерала Мамантова осталось, и показали им кузькину мать.» «Это ужасно. И так четыре года. Действительно, население отчаялось от грабежей и поборов. Я слышал в селе сегодня, как крестьянки голосили: «Царь был дурачок, зато хлеб был пятачок, а теперь республика, не найдешь хлеба и за три рублика». Вот потому-то мы и воюем, Никифор Сергеевич. Сколько народа большевики обидели, неужели мы их не одолеем и из России не вышибем?» «Мать — Расея может и не пропала, за это мы поборемся, а народ большевики разделили и натравили друг на друга. Не забыли вы, что на фронте в германскую я командовал пулеметчиками? До лета семнадцатого мы честно по присяге воевали. А потом в полку — комитеты эти пошли, митинги, непорядок от этого, воевать не хотели и нам, которые присяге не изменили, не давали. Так на пулеметах этих мы и ночевали, чтобы их большевики не раскурочили. Нас наш же полк за это осудил и раcстрелял. Коих перебили, коих разoгнали. Ежели осталось в живых человек десять… так и того не будет. Я вот потом стал кумекать, что ведь большевики это немецкие агенты. Кому наруку было, чтобы в армии раскардаш пошел? Понятно кому… Неприятелю…» Фитилек в лампе над их головами затрещал, заметался и погас. «Керосин должно быть весь выгорел,» раздался голос Берсенева в кромешной тьме. «Пойду поищу.» «Не беспокойтесь, Николай Иванович. Час уже поздний, спать пора,» успокаивал его Пресняков. «Все таки поищу бутыль. Где-то должна быть. Я ее по запаху разыщу.» Широко раздвинув руки, наощупь Берсенев вышел в сырую, зябкую ночь. Холодный, пронизывающий ветер гулял по голой, плоской равнине. Тяжелые, разорванныя тучи, поминутно меняя свои очертания, неслись по черному небу, то заволакивая его, то оставляя просветы, через которые вдруг робко проблескивали две — три звездочки и тонкий месяц, чтобы через секунду — другую скрыться. Неподалеку, у едва серевшего в темноте шляха, вокруг одного из телеграфных столбов шевелилось несколько человеческих фигур; позади них угадывались очертания оседланных лошадей. Эти люди бодрствовали, держали винтовки в руках и полушепотом вели отрывистый разговор. «Я уж позабыл как моя женушка выглядит,» сетовал один из них, отрок с ломающимся баском. Он сидел на корточках и руки его обхватили трехлинейку с длинным, граненым штыком устремленным вверх. Лунный свет на мгновение озарил его ввалившиеся щеки и глубоко запавшие глаза. «Сколько нам еще скитаться как собакам?» спросил другой, привалившийся спиной к столбу. Его ноги, обутые в порыжевшие, сильно поношенные сапоги, были вытянуты вперед. Он жадно затянулся дымом из самокрутки и отбросил ее в сторону, стряхнув табачные крошки, налипшие на пушoк над его верхней губой. Третий часовой, пошире и постарше их, и тоже в длинной шинели и суконной шапке, стоял широко расставив ноги. «Bойна эта будет длиться долго.» Он пошевелился и встал поудобнее. «Пришло время антихриста. Уселся он в Москве на престоле и имеет власть над нашей землей. Слуги его творят беззаконие и нечестие, несправедливость торжествует, хотя величает себя наипервейшей справедивостью. Города и веси стали похожи на человеческие бойни, а гонений на церковь будет еще больше. Нечестивые будут хозяевами на Руси еще полтораста лет. Земля опустеет и станет кладбищем.» «А ты откуда про все это знаешь, дядя Панкрат? Прорицатель ты что — ли?» Панкрат не успел ответить. Десяток светящихся точек, словно падающие звезды, прорезали небо и молчаливо растворились в вышине. Дробот конских копыт заставил их встрепенуться и вскочить, «Стой, кто идет!» Одинокий всадник задержал свой бег и остановился. «Я гонец из штаба армии. У меня донесение к вашему полковнику.» «Николай Иваныч, это к вам,» патрульные заметили фигуру Берсенева на фоне светлого брезента палатки. «Пропустить!» Молодой крестьянин в фуражке, при сабле в разукрашенных ножнах и с револьвером на боку его серой, короткой шубейки, подъехал ближе. «Срочно приказано передать от командарма Токмакова,» козырнув, он передал пакет. В поисках света Берсенев вернулся в палатку и нащупал в углу ведро со свечными огарками. Выбрав самый длинный из них, он чиркнул огнивом, зажег огарок и прилепил его к столу. Стеарин закапал вниз, образовывая лужицу. Пресняков, почуявший недоброе, полностью одетый, уже стоял у выхода с маузером в руке. Прочитав депешу Берсенев ахнул. «Токмаков сообщает,» обратился он к своему начальнику штаба, «что Шлихер проскользнул через все наши заставы и с отрядом в пятьсот конников разгромил нашу базу в Кузьминке. Нашему полку приказано немедленно выступить в погоню. Трубите подъем.»