И. И. Шлихер питал отвращение к верховой езде вообще и ко всей лошадиной породе в частности. Ох, какие это хамские и вредные существа! Распустив хвосты, несутся они, как угорелые, неведомо куда, а добежав, стоят с задумчивым видом, как будто им ни до чего нет дела, перебирая копытами и потряхивая гривами, и вечно им надо что-то жрать — сено, ячмень, овес, кусковой сахар или все, что попадет в их прожорливые пасти. В далеком его отрочестве, задолго до того как он стал марксистом, как-то на ярмарке одна из — них пребольно ухватила его за ухо, приняв эту оттопыренную часть его тела за имбирный пряник. Ухо долго болело и его отмачивали в козьем молоке. Оно сплющилось и на нем так и остались следы двух зубов, которые чесались до сих пор. Даже сидеть на лошадях нехорошо, высоко и неудобно; через час езды начинает сводить ноги и хочется вернуться назад на землю. А как они ужасно лягаются! Одна из них год назад убила лучшего милиционера г. Тамбова во время исполнения им служебных обязанностей. Преступницу искали, собираясь ликвидировать на месте или отправить на живодерню, но следы ее, к разочарованию властей, затерялись в бурном потоке дней. Потому — то осторожный тов. Шлихер выбрал для своей поездки тачанку. Это был прекрасный экипаж! Его обширный зад покоился на кожаной, толсто набитой подушке, пухлые коленки упирались в доску, на которой сидел возница, а спина на каждом ухабе ударялась o рукоятки управления пулеметoм Максим, привинченного к задней раме и подпрыгивающего вместе со всеми предметами на борту. Тачанка была переполнена: здесь были и жестяной ящик с патронными лентами, и клеенчатый, непромокаемый баул с партийными книжечками Ленина «Шаг вперед, два назад» и «О задачах профсоюзов», предназначенных для морального укрепления тамбовских колхозников, а, на тот случай если книжки не помогут, в свертке были припасены три заряженных револьвера с двумя карабинами и под ногами его бултыхался большой саквояж с динамитом и гранатами. Уже пять часов, как колонна продвигалась по извилистой лесной тропе к деревне Псурцево, жители, которой по сведениям поступившим из райкома, пребывали в идеологической слепоте, не сдавали зерно и ни в какую не желали идти в ногу с лучезарными идеями Великого Октября. Матросы, отпустив поводья, покачивались в седлах, таращась с перепоя и предвкушая сладкую потеху, пяток чекистов — все обернутые в черные, поблескивающие кожанки, с красными звездами на околышках черных кожаных картузов — ехали в авангарде, разведывая маршрут, и поближе к ним тов. Шлихер трясся в своей тачанке, погруженный в нелегкие думы. Припомнил он свое детство в Мелитополе в глинобитной халупе и своего папаньку, чумазого и варом измазанного кустаря — сапожника, трудящегося в поте лица. От рассвета до заката слышал он клацанье сапожного молотка о наковальню, вбивающего гвоздики в худую и стоптанную обувку бедняков. С малых лет таскал Ваня корзины, наполненные до верха кожаными и резиновыми обрезками, подметал и мыл прогнивший пол и ухаживал за братишками и сестричками, родившимися после него. Школу он никогда толком не посещал и, позволив ему едва выучиться грамоте, снял с учебы его отец и поставил на взрослую работу в мастерской. Ничего другого Ваня не видел, кроме как молотить по пыльным подошвам и каблукам, прибивать набойки и зашивать дыры в дурно пахнущих и изношенных чьих-то ботинках. Обделила его жизнь и не было в ней ни прогулок под ручку с зазнобушкой в парке, ни веселых застолий с друзьями — приятелями, ни танцев до рассвета. Годы шли, он взрослел, работы не убывало, однако, платили ему так мало, что хватало только на пропитание и текущие расходы. Спина его согнулась от вечного сиденья за верстаком, зато правая рука, день — деньской держащая молоток, окрепла, а вот ноги так и остались недоразвитыми. Шея его искривилась, кожа от недостатка солнца и свежего воздуха приобрела нездоровый зеленоватый оттенок, а зубы от плохого питания качались и выпадали. Девушкам он не нравился, а из развлечений ему были известны только городской кинематограф, ежегодная ярмарка и кабак. Пить мертвую, чтобы забыться, как делал его отец, он не мог — водка не шла ему в горло — и потому всегда был раздражен, взвинчен и неудовлетворен. Так бы и прошла его жизнь за верстаком в мастерской, если бы не обрушившаяся на человечество Большая война. Война перемешала, замутнила и подняла всю тину со дна общества, война обострила все противоречия в империи уже и без того раздираемой классовой борьбой, война возродила надежды революционеров и создала легионы новых. Ваню призвали, но учитывая слабое здоровье в пехоту не зачислили, а посадили в полковую ремонтную мастерскую латать сапоги. Там ему нравилось. Он занимался любимым делом, был сыт и даже получал маленькое жалованье. Он не был на передовой, хотя иногда слышал пугающее орудийное уханье. Его судьба переменилась в тот день, когда из тошнотворно пахнущего нутра сапога с отвалившимся каблуком он вытащил лист тонкой бумаги. «Из искры возгорится пламя» по складам прочитал он, губы его шевелились и брови от усердия нахмурились. «Лозунг защиты отечества есть сплошь да рядом обывательски-несознательное оправдание войны, при неумении исторически разобрать значение и смысл каждой отдельной войны. Марксизм дает такой анализ и говорит: если «действительная сущность» войны состоит, например, в свержении