угом валяются. Все амбары распахнуты и дочиста выметены, хлева пустые, вокруг колодца лужи крови, а сам он мертвяками доверху набит, чьи — то руки — ноги и три головы высовываются, на нас незрячие зеньки вылупили. Жутко мне стало, а командир говорит, «Не робей Федюха, возьми взвод и иди пошастай по избам, может кто живой уцелел. А мы, тем временем, колодец расчистим, погибших уважим и честь — честью похороним.» Мы разделились, туда — сюда сунулись, везде хоть шаром покати, одни мыши с тараканами наперегонки бегают; два часа прошло, впору поиск заканчивать, ан нет, аккурат голосок писклявый, детский с улицы долетел. Я тогда из погреба в последней избе весь в пыли и в паутине вылезал. Бросился я к окошку и разглядел — девчушку лет восьми казак на руках несет, она к нему прильнула, ручонками за шею обхватила и плачет. Много она нам не рассказала, слишком маленькая да напуганная была. Все по своему тятеньке кручинилась, а когда привели ее к Токмакову, то сразу замолчала и улыбнулась. «Вот, г-н командующий, на чердаке нашли,» доложил казак. Токмаков подумал и приказал накрыть ей обед за своим столом. «Как зовут тебя?» присел он на корточки перед ней. Долго она молчала, а когда повар сахарку ей принес, то подобрела и призналась, что имя ейное — Клава, а фамилиё — Птицехвостова. Пока она борщ с котлетками наворачивала, Петр Михайлыч рассказал нам, что она очень на его покойную дочку Настеньку смахивает. Настенька вместе с его женой в концлагере у красных от голоду — холоду померли. Вроде, как изъяснился он, что не хочет Клаву одну — одинешеньку на свете оставлять, а хочет ее к своей матери отправить, чтобы она там под присмотром росла. Пока суд да дело, стемнело и заночевали мы в том же селе, возле свежей общей могилы, да опять незадача. На рассвете снял Фриммер наши караулы и кинулся как злобный пес. На войне спят не раздеваясь, с винтовкой в обнимку, да вот коней наших красные от нас отрезали. Приняли мы неравный бой — пули свистят, сабли вострые нас рубят, убывает наша сила. Черепанов, я, Токмаков и все штабные в крайней избе спали, из нее и отстреливались. Токмаков и говорит Черепанову, «Вон косяк наших коней. Ты меня из пулемета прикрой, а я с ребятами туда добегу.» Ну, пулемет строчит, ребят тридцать нас было, добежали мы, кони нас сразу узнали, мы в седло, шашки наголо и в атаку. Петр Михалыч всегда во главе. Оклемались мы, опрокинули мы красных, уползли они в леса дремучие раны зализывать. Да, вот подосланный среди нас оказался и выстрелил в спину нашему командующему. Упал Петр Михайлыч с коня как сноп ничком, не единого слова не успел выдохнуть и в миг преставился, сердешный. Такой хороший человек был. А подосланный — то чекистом был, но не успел улизнуть. Казаки его в момент изловили и на месте изрубили. Похоронили мы Токмакова в секретном месте на дне оврага и сверху валуны натащили, чтобы никто не знал, где он. Красные же, нечисть бесовская, если прознают, от злобности его могилу разорят.» Федор закончил рассказ и опустил голову, на глазах его блестели слезы. Все долго — долго молчали. «Какая потеря,» сказал кто-то из присутствующих. «Кто позаботился о сиротке?» спросил Богуславский. «Клаву взял в свою семью Черепанов,» не поворачивая головы ответил Федор. «Петр Михайлович очень страдал, но не показывал своих чувств.» Глаза Берсенева исчезли под нахмуренными бровями. «Его жена и ребенок год умирали в концлагере.» «Я видел такой лагерь под Борисоглебском,» привстал со своей скамьи Губарев. Серо-зеленая офицерская форма облегала его короткое, коренастое тело, а сквозь блестящие черные волосы проглядывала седина. Его голос дрожал от негодования. «Поляна огромная огорожена столбами с колючей проволокой. Больше ничего там нет — ни навеса, ни укрытия от непогоды, ни отхожего места, ни питьевой воды. Люди набиты, как сельди в бочке, — старые да малые и женщины с детьми — все родственники партизан. Так целыми днями стоят они возле загородки под открытым небом и ждут, когда тюремщики им кормежку бросят. Тюремщики же эти — сплошь интернационалисты — китайцы, корейцы, и латыши — привозят полусырую картошку и овощи, и лопатой их разбрасывают в гущу людей, когда им заблагорассудится. Далеко они докинуть не могут, территория большая, потому те, у кого остались силы, проталкиваются вперед к забору, а потом дерутся как звери на потеху своим мучителям. В глубине лагеря умирают беспомощные старики и больные.» Впечатлительный Губарев сел, обхватив лицо руками. «Наш главнокомандующий погиб и мы должны найти ему достойную замену,» энергично заговорил Антонов, пытливо смотря каждому из присутствующих в глаза. «Это займет время. Смерть Петра Михайловича — удар по нашему движению. Временно исполнять его обязанности буду я. Возражений нет?» Антонов вышел на середину комнаты. «Николай Иванович,» он подошел к Берсеневу. «Сейчас же разыщите отряд Черепанова и возглавьте его. Проведите расследование смерти Токмакова. Как случилось, что чекисты там шастают и в наших офицеров стреляют? Петухов!» Антонов обернулся к похрапывающему на лавке у стены вестовому. Тот, услышав свою фамилию, вскочил, вытянулся, приосанился и неизвестно кому молодецки козырнул. «Отправляйся с г-ном полковником. Приведи его в свой отряд.» «Будет сделано!» рявкнул Петухов и вместе с Берсеневым, накинув свои одежды, они вышли из избы.