закату, чтоб тебя здесь не было.» Берсенев толкнул дверь в избу, вошел и замер в полной темноте. Так он стоял минут пять, не зная куда идти, вслушиваясь в храп и сопенье спящих людей, пока сзади не появился вернувшийся из конюшни хозяин. «Сидоровна!» гаркнул он. «Принимай гостя! Что есть в печи — на стол мечи!» Где — то под потолком послышалось шуршание, что — то чиркнуло и неярко засветилась лучина. Заспанная баба, в сарафане и с платком на голове, во весь рот зевая, появилась перед ними. Берсенева посадили за стол. Не глядя на него, сгорбившись и поминутно крестясь, она поставила перед ним вместительную миску еще теплых щей, из которых высовывался кусок вареной говядины, принесла горшок с перловой кашей, сдобренной плавающим сверху коровьим маслом, положила ковригу пшеничного ситника и налила кружку хлебного кваса. Указав ему место на печи, хозяин и хозяйка удалились на покой. После кошмарных часов, недавно проведенных на морозе, происходящее сейчас казалось ему пленительной, волшебной сказкой и он только жевал, проглатывал и запивал. Съев все до крошки и выпив до последней капли, Берсенев растянулся на означенном ему месте и погрузился в глубокий, без сновидений сон. Проснулся он поздним утром от хлопанья железной заслонки. Новые и новые порции дров запихивались в печное нутро и жар ее становился невыносимым. В избе суетилась вчерашняя хмурая баба. Она пекла блины, складывая их в высокую стопку на столе и запах их был упоителен. Берсенев легко соскочил с лежанки и вышел проведать своего коня. Было немного теплее, чем вчера, хотя солнечные лучи едва достигали земной поверхности. Голубоватое небо было трудно разглядеть сквозь густые, раскидистые вершины лесных гигантов. Он пересек двор. Довольный жизнью Байсар приветствовал его тихим, ласковым ржаньем. Берсенев вывел его наружу. Мартовский воздух был легок и свеж. Красногрудые снегири важно сидели парами на ветвях. Радуясь весне cтайками порхали и кружились синицы. Оживленно чирикали воробьи. По стволам и сучьям, сломя головы, наперегонки гонялись белки. С сосулек на рыхлый, чернеющий снег капала вода. Недалеко от распахнутых ворот за забором суетились два плечистых, молчаливых паренька, занятых распиливанием поваленной сосны. «Добрый день!» услышал он голос хозяина, тянущего за собой в коровник, поставленную на санки, кадушку с водой. «Здравствуй,» ответил Берсенев. «Как ты здесь один — одинешенек в зеленой пустыне обретаешься? Почему рядом никто не живет?» Его лицо скривилось. «Места здесь сырые; болота да трясины кругом; лешаки водятся; вот и опасаются деревенские.» «А ты как здесь оказался? Ты храбрее других? Уж не изгой ли ты?» пошутил Берсенев. Мужик вздрогнул. «Откудова знаешь?» «Тебя сразу видно,» продолжал шутить он. «За что тебя выселили?» Буря эмоций прокатилась по невыразительному лицу мужика. Его правый глаз прищурился, а губы приоткрылись, обнажив ряд почерневших зубов. «Выгнал меня мир с моей бабой из Хряпова двадцать лет назад. Хорошо, что скотину оставили и инструменты не удержали, вот мы выжили и окоренились здесь.» «За что — же они тебя невзлюбили?» Мужик тяжело вздохнул. «Безбожником меня прозвали. Осерчали за то, что в церкву я с ними не хожу и детей не крестил.» «Что ж ты так?» «А тебе какое дело? Твое дело не вопросы спрашивать, а ночь переночевать и будь здоров.» «Ты в Бога не веришь, а Oн тебя хранит. Ты и не представляешь, что за двадцать лет с Русью сделалось. Вороги на нее со всех сторон налетели, мертвой хваткой вцепились, кусают и режут ее на куски и даже царя нашего убили. У таких же как ты мужиков собственность забирают, их мордуют, а с тебя как с гуся вода.» «До Бога высоко, а до царя далеко. Моя хата с краю.» Посчитав разговор оконченным, мужик возобновил свое усилие доставить воду в коровник. Берсенев с сожалением посмотрел на него. «Вот так перебьют вас красные поодиночке, если все будут, как ты. Ты не знаешь, что такое продотряд. Тебя просто еще не нашли. «Мужик не отвечал, однако, скоро что — то тюкнуло в его голове, и он, высунувшись из сарая, прокричал, «Два парня у меня, по шестнадцать годков. Жениться им пора. Где я им невест возьму в лесу? Посватал бы ты их в деревне?» Берсенев был огорошен. «В какой деревне; да и какой я сват?» «Ну, как же, ты человек ученый, видный, тебя послушают. Сыны мои хорошие, смирные, работящие, крестьянской работе обучены, рюмки лишней в рот не возьмут.» «Некрещеные они; любая девка испугается замуж за такого пойти.» «Ничего, в Хряпово поп есть, он их там настроит.» «Как у тебя все легко. Верить они должны и Закон Божий знать.» «Я им жития святых рассказывал, когда они маленькими были.» «Да ты же безбожник.» «Нет. Это я так для вида. Хочу на свой коленкор все вывернуть.» «Ты и поплатился за это. Что же ты молчал, когда тебя выселяли?» «Расстраивать их не хотел.» «Ну и чудак ты. Как тебя величать, чтобы потом про тебя рассказывать?» «Евсееичем,» пренебрежительно он передернул плечами. «Полное имя у тебя есть?» «Давно было, забыл, и никому оно не надобно. Посватаешь моих сынов?» «Где это?» «День пути вон туда,» мужик махнул рукой на север. Направление совпадало с маршрутом Берсенева; он согласился. Евсееич обрадовался и побежал снаряжать сыновей для путешествия. Каждому из них он дал по лошади и каждого снабдил подарками, уложенными в мешки. Особенно старался Евсееич угодить священнику. Пуд муки и корзинка с сотовым медом, предназначенные для него, были приторочены к лошадиным хребтам. Провожать их вышла мать с чугунком в руках, полным блинов. «Возвращайтесь с невестами!» пожелали родители. Ответить никто из отъезжающих был не в состоянии — их битком набитые рты жевали, а губы были измазаны сметаной и сливочным маслом.