Теперь он смотрел на стену.
– Я был готов к приговору. Ждал его как освобождения. Знал, что старый хрен Шаболар давно под нас копает, что ему только повод дай, уж он-то поймет, как им воспользоваться. И ждал от него чего-то подобного, и он не подкачал...
Он говорил об этом так просто, что у меня глаза на лоб полезли, а по рукам расползлись мурашки. Я вся озябла, замерзла изнутри от этих признаний.
– И видят высшие силы, я был готов к смерти. Потому что не знал, как объяснить себе, то что произошло. Как оправдаться, как понять, где я свернул не туда… И я радовался близкой смерти, потому что, оказался ничем не лучше тех подонков, которые сотворили такое с моими близкими. Я оказался полным ничтожеством, мать с сестрой не уберег. Уехал служить, а на самом деле тешить непомерное эго.. Ведь если бы я был рядом… Потом еще и с тобой такое сотворил.
Эти слова он практически прошептал. А я не выдержала и схватила его за горячую ладонь.
– Ты не виноват слышишь? Только не в том, что произошло с твоими родными. Ты не знал.
Он посмотрел на мою ладонь и наконец, перевел взгляд на меня. Впервые за этот долгий и чудовищно мучительный монолог, он смотрел в мои глаза, и продолжал словно гвозди в крышку гроба забивать.
– Если бы приговор оказался слишком мягким: изгнание, рудники. Я бы вздернулся там же… Сам. Даже не так, до шахт меня бы просто не довезли.
– А потом встала ты, такая маленькая, но такая грозная, и вопреки моим ожиданиям, ты не требовала моей немедленной казни, что было бы вполне справедливо, ты встала на мою защиту. Со сжатыми кулаками и молниями в глазах, защищала ублюдка чуть не лишившего тебя жизни. И это стало еще одним ударом, потому что я сам уже вынес себе приговор.
Грэм горько усмехнулся а с моего подбородка на пол сорвались первые слезинки:
– Но хуже всего то, что все это подстроил отец. Снова. Стратег хренов. Ведь знал, чувствовал, что только этот приговор способен вытащить меня из той ямы, в которую я себя загнал, что именно он не позволит мне себя убить. Не из-за того что я цеплялся за возможность оправдаться, на тот момент я действительно уже ничего кроме смерти не хотел. А из-за того что теперь от меня зависела чужая жизнь. – он горько рассмеялся. – Твоя жизнь. Не просто девчонки, от которой меня не по детски штырило. Той, от которой у меня с самого начала заклинило шэйтову башню, а жизнь дайтиири - драконьего проклятья и помешательства. Я бы не смог. Действительно не смог бы себя убить, зная, что твоя жизнь продолжает подвергаться каждодневной опасности.
– Когда же я окончательно осознал, к чему все ведет, меня снова заклинило. Я увидел свою бесконечно долгую жизнь, в которой каждый день, я снова и снова, буду видеть ту, которая не позволит мне забыться. Каждый день ада и мучительного напоминания.
– С одной стороны я возненавидел тебя за то, что ты помешала, встала рядом. А с другой возненавидел себя, потому что все еще хотел уйти.
Слезы из глаз уже не просто капали, они лились рекой. Беспрерывным потоком. Закрыла глаза, желая остановить этот поток. Попытавшись успокоиться, и прервать наконец этот контакт. Лихорадочный, больной, когда тебе в душу словно сама смерть заглядывает.
– Вот такая моральная дилемма. И я каждый день встаю с этой борьбой в душе. Презирая себя за то, что совершил. Ненавидя тебя за то, что не позволила уйти. Любя тебя за то, что чище и упорнее человека я в жизни не встречал. И боясь себя. Потому что хочу… всю тебя себе, без остатка. Не смотря ни на что, продолжаю тебя желать как одержимый. И снова себя ненавижу за это. – неожиданно к моей щеке притронулась сухая горячая рука. А меня дернуло как от разряда. – желаю, и наверное, буду желать всегда. Всю мою оставшуюся жизнь. Мое маленькое яркое благословение, мой лучик, мое торнадо с моторчиком, и мое проклятье. И я не знаю, как с этим бороться.
Так и стояла с закрытыми глазами, которые похоже решили выдать за раз годовую норму осадков, в полном шоке и замешательстве, боясь поверить в то, что сейчас услышала.
– А тут еще и этот хрен белобрысый нарисовался! Не сотрешь. И теперь мы похожи на большую шведскую семью. Ну или скоро ею станем. – хмыкнул этот… этот. Драконище! Вот!!! Ибо как так можно? То в любви признается, а то вдруг на абсолютно неадекватные темы переходит.
– Эй, он твой друг детства, между прочим! – возмутилась я.