– Прости, малыш… не получится быть... кавалером, – голос звучит глухо, через силу. – Кажется, это будет самый… быстрый секс… в моей жизни.
Но это и мой личный предел тоже, за который я сейчас едва не шагнула. Потому что от этого признания, сделанного низким голосом, и от всех тех схлестнувшихся во мне ощущний, меня подбрасывает и едва не выносит за пределы. Тела? Комнаты? Вселенной?
Стеночки сокращаются особенно сильно - конвульсивно. Они плотно обхватывают его там, затягивая еще глубже, хотя куда уж. И приглушенный стон вперемешку с тихим, но крайне эмоциональным «шэйт, шэйт… Шэйт!» его мне ответ.
И тогда он делает короткий шумный вдох, резко подминая меня под себя, руками, ногами, бедрами – клеймя, присваивая. Вжимается в меня всем телом, жестко фиксируя мои бедра… и начинает двигаться. Порывисто, резко, глубоко.
– Сейчас… хорошая моя… сладкая моя девочка… любимая. – слышу лихорадочный шепот, в перерывах между интенсивными лихорадочными толчками и короткими поцелуями. – Я постараюсь, очень… сделаю тебе хорошо.
Таранит мою плоть практически не выходя, но с каждым разом с рыком стараясь проникнуть как можно глубже. Снова и снова.
Чувствую, как между плотно соединенными телами протискивается его большая рука, а затем невесомые скользящие движения широкого слегка шершавого пальца на напряженном комочке клитора, пока он продолжает вбиваться в мое лоно. И каждое новое движение, умелых пальцев заставляет раскрываться еще сильнее, принимать все что он только способен мне дать.
Меня выгибает от этих прикосновений, и в особенно острый момент, не удерживаюсь на пике и задерживая дыхание и начиная распадаться на маленькие частички.
– Да-а-а, малыш, – шепчет мне на ухо, и тяжело прерывисто дышит. – Вот так… умничка моя...
И когда конвульсии отступают, становится совсем неудержим, остервенело вдалбливаясь в мое лоно делает особенно резкие конвульсивные толчки внутрь. От внезапно возникшего острого звона, на высокой ноте пронзившего все мое тело, перед глазами рассыпаются мириады звезд.
– Твою ж м-а-а-ать… – скрипя зубами, он закатывает глаза. И я чувствую, как его член бьется в агонии внутри, изливаясь там глубокими и долгими толчками. – Сдохнуть можно...
Прижимается взмокшим лбом к моему плечу:
– Кажется… я сейчас закончусь.
Полежав так пару мгновений без движений, открывает глаза:
– Как ты… – и замирает на полуслове, ловя мой ошарашенный взгляд. То, что я приняла за звезды в глазах, вовсе не звезды. Мы оба заворожено наблюдаем за мягким, но довольно ярким сиянием, окутавшим наши пока еще соединенные тела. Одной из граней дара дэйтиири, проявляющей себя раньше только во сне.
Внезапно в комнате холодает, и Грэма словно насильно разъединяет со мной и сметает с кровати.
А затем в комнате раздается незнакомый женский голос:
– Этот дракон принудил тебя, дитя? – незнакомка в светлых струящихся одеждах стоит у изножья кровати и внимательно меня изучает, я судорожно натягиваю на себя одеяло, силясь понять, кто она такая и откуда взялась. И взглядом ищу Грэма. А находя, сдерживаю рвущиеся наружу крик. Подскакиваю, пытаясь понять, проверить, что эта гадина с ним сделала, и едва не валюсь с ног от накатившей слабости.
– Вижу, что нет. Извини, никто из моих сестер никогда добровольно не отдаст свое тело и дар на откуп этим животным. – слово животным она просто выплевывает изо рта. – Вот я и подумала. Впрочем не важно… Как ты здесь оказалась девочка? Где твоя мать, и почему ты одна, наедине с драконами?
– Что вы с ним сделали? – перехожу почти на ультразвук, игнорируя ее вопросы, сейчас для меня важно одно. Лежащее неподвижно у стены тело Грэма. Проверяю его дыхание, и пульс, слава великим Праотцам он дышит, ровно и глубоко, словно просто спит. Но я все равно готова наброситься на незнакомку с кулаками.
– Слегка вырубила, не переживай он скоро очнется. – и снова в комнате становится на градус холоднее, когда она переводит свой взгляд на него.
Невольно загораживаю его тело своим, сжимая кулаки. Видя это, она прищуривается и усмехается в ответ. Неприятно.
– Где твоя мать? – повторяет она свой вопрос, фокусируя взгляд на моем лице.
– Вы ведь все вымерли! – снова игнорирую ее вопрос. Приходя в неожиданный трепет, от запоздало осенившей меня мысли.
– Как видишь нет. – разводит она своими руками и улыбается, подтверждая мои робкие предположения. Ну не могла же моя мать из воздуха материализоваться, в самом деле.
– Могу я услышать ответ на свой вопрос?
– Она умерла родами, я никогда ее не знала. Меня воспитывал отец.