, деньги. Короче… Нужно написать об этом. Динамично. С азартом, как ты умеешь! — Что написать? — Книгу, конечно, — парень с бульканьем разлил газировку по стаканам. * * * Герман взял стакан с газировкой. Осушил его за один приём. — Да не дёргайся ты так, — хлопнул его по плечу демократичный помощник, — Эдуард расскажет, что писать. Твоё дело — зафиксировать всё правильно. Красиво всё оформить… Ну что, возьмёшься?.. Все твои писания про Колорадо мхом поросли. Кому сейчас охота копаться в прошлом? Ты людям «горяченькие» новости подавай, денежными купюрками их «по носу щёлкни». И будет всем нам счастье… Ну что, по рукам? — По рукам, — кивнул Лукин. Сделка состоялось. Потом Герман подписал договор, в соответствии с которым после написания книги и согласования её с заказчиком ему, автору, полагался гонорар очень «кругленький» даже для писателя с именем, а уж для Лукина — и подавно. * * * Герман Лукин, вмиг забыв про золотоискателя из Колорадо, нырнул в работу над книгой «Исповедь молодого миллионера» глубоко, с головой. И это было прекрасное время! Эдуард Брагин был бесподобен: безудержный, азартный, в неизменно белой рубашке с закатанными рукавами, он словно играл, так легко и беспрекословно подчинял он себе жизнь. Все вокруг были влюблены в Брагина. И Герман тоже. Его искромётное повествование о буднях бизнесмена шло «как по маслу». Слова сами текли из Германовой впечатлённой головы, строки покорно ложились на бумагу. Неудивительно, что книга, надиктованная Эдуардом, получилась живая, бурлящая и искренняя. Однако Герман был удручён, когда получил обещанный гонорар. Да, теперь он был свободен и относительно богат. Но денег Герману теперь было мало. Он жаждал славы. * * * Герман «травил себя ядом». Хотел понять: кто написал книгу. Он или Брагин. Благодаря кому из них «Исповедь молодого миллионера» стала бестселлером? Он, Герман Лукин — её автор? Или всё-таки Брагин, генератор идей? Как разделить теперь славу, внезапно свалившуюся на него неизвестного автора, но так о ней мечтавшему, с пресытившимся дельцом из мира денег? Ответ был очевидный: никак. И Герман решил повторить то, что он сделал когда-то с Брагиным: написать бестселлер. Теперь он сделает это один. Чтоб насладиться славой безраздельно. * * * Гонорар, полученный от написания «Миллионера», Герман весьма осмотрительно разместил в банке с целью получения процентов, дабы добывание хлеба насущного не отвлекло его от идеи написания шедевра. Герман окончательно прекратил общение с подружкой Милой и прочими, не важными для него теперь людьми. Потом запёрся в детской комнате в доме своих родителей (которые с недавних пор проживали в Италии) и с энтузиазмом взялся за дело. Ведь теперь Герман знал рецепт приготовления бестселлера: алчное человеческое желание иметь много денег нужно смешать с жаждой успеха; слегка разбавить эту смесь слезами, припудрить мечтами… И всё. Шедевр готов. Кушать подано. «Вы получите то, что хотите», — как помешанный, твердил тогда Герман. * * * Но всё пошло не так. Не по задуманному Германом сценарию. Под незаконченным шедевром «лёд трещал». Лукин это понимал с каждым днём всё яснее. Книга буксовала всеми колёсами, рискуя увязнуть в словесной тине, не преодолев и середину пути. И теперь, лёжа в кровати один, с руками-граблями, с отсутствием шедевра, Герман вроде как спал, он не хотел открывать глаза. Не хотел быть в этом дне. И память унесла его в день прошлый. В тот, что был три года тому назад. * * * Тогда, под Новый год, в их город со всех концов света съехались ледовых дел мастера. На главной площади вскоре закипело дело. Скульптуры из покорённого льда искрились в золоте январского солнца. Герман Лукин, будучи в то время корреспондентом городской газеты, отправился собирать материал про скульптуры. Взял интервью у мастеров. Но возвращаться в редакцию ему тогда не хотелось. Время было. Герман осмотрелся вокруг. У россиян впереди маячила череда выходных беспечных дел. Люди гуляли по городу, любовались творением скульпторов, катались с горок. Тут же, на главной площади города, был сооружён фестивальный дом, который по сути своей представлял павильон, где можно было поиграть в настольные игры, попить чаю, послушать поэтов и музыкантов, просто поваляться на пуфике. Лукин зашёл в фестивальный дом, чтобы согреться. * * * — У тебя имя такое… Редкое… Людмила. Не часто услышишь, — вслух сказал Герман. А про себя подумал: «Мою тётку Людмилой зовут. Она толстая, в магазине, в колбасном отделе работает. Ещё по дому в выцветшем халате ходит», — Герман изучающе рассматривал наряд новой своей знакомой. — Среди молодёжи имя, и правда, редкое. А если взять поколения постарше, то получается — ничуть, — девушка сглотнула что-то горячее из термосной кружки. — Пушкин, между прочим, именем Людмила не гнушался. Поэму про Людмилу с Русланом вспомнишь?.. А Людмила Гурченко как тебе? Людмила Сенчина, опять же… Нормальные тёзки. — Ну ладно-ладно, согласен. И всё-таки, — примирительно улыбнулся Герман, — можно я тебя Милой звать буду? — Ладно, — Людмила слегка недоумённо пожала плечами и надкусила печеньку «Курабье», принесённую в фестивальный дом вместе с термосом. * * * Не будь Герман начинающим писателем, он никогда бы не клюнул на Милку. Но привычка Лукина цепляться взглядом за всё вокруг не оставила ему шанса пройти мимо Милы. Таким чуханским был её вид! Впрочем, забегая вперёд, можно сказать, что Мила трёхлетней давности и Мила теперешняя — не большая разница. А тогда, в фестивальном доме, Герман не произнёс это вслух, но про себя подумал, что одеяния его новой знакомой вполне смогли бы посоревноваться с застиранным халатом его тётушки Люды за победу в конкурсе: «Одёжка для старомодной облезлой курицы». Таким нелепым, с точки зрения «с иголочки» одетого Германа, был наряд его новой подружки. Но именно Милкино нелепое одеяние, выделяющее её из толпы ухоженных модельных Германовых подружек, привлекло внимание юного писателя, слишком жадного до всего из ряда вон выходящего. * * * Милу он заприметил у настольного футбола. Её глаза азартно, очень смело блуждали в поисках соперника, готового сразиться с ней разок-другой. — Сыграем? — предложила она Герману, поймав его взгляд. На Миле, похоже, в тот день были надеты все её лучшие вещи сразу. Чёрная, в белый горох шерстяная кофта составляла комплект с тёмно-бордовой средней длины юбкой-колокольчиком, сшитой из какой-то скользкой блестящей ткани. На Милиных ногах красовались чёрные кожаные сапоги с ковбойской атрибутикой, а на голове — розовая вязаная шапка с многократным рисунком то ли циклопьего, то ли гигантского павлиньего глаза. — Сыграем! — охотно кивнул Герман. Уже минуту спустя они так горячо рубились пластмассовыми фигурками футболистов, нанизанными на «шампура», что вскоре оба потеряли счёт своим победам. * * * — А ты что шапку не снимешь? — первым отвлёкся от игры Герман. — Жарко ведь… — Не хотела здесь задерживаться. Думала за минутку управиться, — Мила, состряпав ладошку веером, помахала ею себе на лицо. — Честно говоря, не терпится увидеть твою причёску, — полушутя, усмехнулся Герман. — Странно, — ничуть не смутилась девушка, — зачем на такую глупость терпение расходуешь? — Ну Мила, — стараясь не обидеть новую знакомую, замялся Лукин, — весь твой образ такой неожиданный… — Образ романтический, — кокетливо потеребила подол своего бордового «колокольчика» Мила, — а причёску, попробуй, угадай! — Ты недавно покрасилась в синий цвет? — абсолютно серьёзно, но на всякий случай с улыбкой предположил Герман. — Или всё-таки в розовый? — Нет, не угадал. Я наголо побрилась, — играючи повела бровью девушка и аккуратно стянула шапку «павлиний глаз». Оказалось, что под шапкой таилась гладко прилизанная головка с кичкой на макушке. Примерно такую, но с кичкой пониже, сооружают себе балерины. Герман опять удивился. А от неверного предположения — смутился. * * * — Мне на лекцию пора. В университет, — сообщила Мила и снова натянула свою чудовищно-розовую шапку. — Жаль, — неожиданно для самого себя абсолютно искренне огорчился Лукин, — может, завтра увидимся? Погуляем? — Давай… Чай будешь? — булькнула остатками чая в термосе Мила. — Не-а-а, — Герман вытянул из кармана телефон, готовясь записать номер новой знакомой. — Ну и зря от чая отказываешься. Вкусный чай. Чёрный, с чабрецом, — Мила закрутила крышку термоса и продиктовала номер. * * * В тот вечер Герман много думал о Миле. Об этом её термосе позорном, о печеньках «Курабье», которые она таскала в сумке в целлофановом кульке. Вспомнил то, как бесцеремонно съела девушка свой нехитрый обед, тогда, в фестивальном доме, не смущаясь толпы, не конфузясь его, шикарного парня (каким Герман себя, без сомнения, считал). Герман подумал тогда, что ему отчего-то приятно лежать и думать о своей новой знакомой. Его комната в родительском большом доме с окном под самой крышей была так уютна. Так волшебно кружили за окном снежинки, что Герман вновь, как в детстве, почувствовал себя то ли Гномом, то ли Троллем. Герману казалось, высунь он сейчас ноги из-под одеяла, а там — мохнатые лапы. «Троллю» захотелось тогда вылезти из кровати о-о-очень тихо, чтобы не спугнуть вдохновение. На мохнатых мягких лапах прокрасться к письменному столу, надеть колпак, взять гусиное перо и в свете робкой свечи, само собой раз