я постарше, то получается — ничуть, — девушка сглотнула что-то горячее из термосной кружки. — Пушкин, между прочим, именем Людмила не гнушался. Поэму про Людмилу с Русланом вспомнишь?.. А Людмила Гурченко как тебе? Людмила Сенчина, опять же… Нормальные тёзки. — Ну ладно-ладно, согласен. И всё-таки, — примирительно улыбнулся Герман, — можно я тебя Милой звать буду? — Ладно, — Людмила слегка недоумённо пожала плечами и надкусила печеньку «Курабье», принесённую в фестивальный дом вместе с термосом. * * * Не будь Герман начинающим писателем, он никогда бы не клюнул на Милку. Но привычка Лукина цепляться взглядом за всё вокруг не оставила ему шанса пройти мимо Милы. Таким чуханским был её вид! Впрочем, забегая вперёд, можно сказать, что Мила трёхлетней давности и Мила теперешняя — не большая разница. А тогда, в фестивальном доме, Герман не произнёс это вслух, но про себя подумал, что одеяния его новой знакомой вполне смогли бы посоревноваться с застиранным халатом его тётушки Люды за победу в конкурсе: «Одёжка для старомодной облезлой курицы». Таким нелепым, с точки зрения «с иголочки» одетого Германа, был наряд его новой подружки. Но именно Милкино нелепое одеяние, выделяющее её из толпы ухоженных модельных Германовых подружек, привлекло внимание юного писателя, слишком жадного до всего из ряда вон выходящего. * * * Милу он заприметил у настольного футбола. Её глаза азартно, очень смело блуждали в поисках соперника, готового сразиться с ней разок-другой. — Сыграем? — предложила она Герману, поймав его взгляд. На Миле, похоже, в тот день были надеты все её лучшие вещи сразу. Чёрная, в белый горох шерстяная кофта составляла комплект с тёмно-бордовой средней длины юбкой-колокольчиком, сшитой из какой-то скользкой блестящей ткани. На Милиных ногах красовались чёрные кожаные сапоги с ковбойской атрибутикой, а на голове — розовая вязаная шапка с многократным рисунком то ли циклопьего, то ли гигантского павлиньего глаза. — Сыграем! — охотно кивнул Герман. Уже минуту спустя они так горячо рубились пластмассовыми фигурками футболистов, нанизанными на «шампура», что вскоре оба потеряли счёт своим победам. * * * — А ты что шапку не снимешь? — первым отвлёкся от игры Герман. — Жарко ведь… — Не хотела здесь задерживаться. Думала за минутку управиться, — Мила, состряпав ладошку веером, помахала ею себе на лицо. — Честно говоря, не терпится увидеть твою причёску, — полушутя, усмехнулся Герман. — Странно, — ничуть не смутилась девушка, — зачем на такую глупость терпение расходуешь? — Ну Мила, — стараясь не обидеть новую знакомую, замялся Лукин, — весь твой образ такой неожиданный… — Образ романтический, — кокетливо потеребила подол своего бордового «колокольчика» Мила, — а причёску, попробуй, угадай! — Ты недавно покрасилась в синий цвет? — абсолютно серьёзно, но на всякий случай с улыбкой предположил Герман. — Или всё-таки в розовый? — Нет, не угадал. Я наголо побрилась, — играючи повела бровью девушка и аккуратно стянула шапку «павлиний глаз». Оказалось, что под шапкой таилась гладко прилизанная головка с кичкой на макушке. Примерно такую, но с кичкой пониже, сооружают себе балерины. Герман опять удивился. А от неверного предположения — смутился. * * * — Мне на лекцию пора. В университет, — сообщила Мила и снова натянула свою чудовищно-розовую шапку. — Жаль, — неожиданно для самого себя абсолютно искренне огорчился Лукин, — может, завтра увидимся? Погуляем? — Давай… Чай будешь? — булькнула остатками чая в термосе Мила. — Не-а-а, — Герман вытянул из кармана телефон, готовясь записать номер новой знакомой. — Ну и зря от чая отказываешься. Вкусный чай. Чёрный, с чабрецом, — Мила закрутила крышку термоса и продиктовала номер. * * * В тот вечер Герман много думал о Миле. Об этом её термосе позорном, о печеньках «Курабье», которые она таскала в сумке в целлофановом кульке. Вспомнил то, как бесцеремонно съела девушка свой нехитрый обед, тогда, в фестивальном доме, не смущаясь толпы, не конфузясь его, шикарного парня (каким Герман себя, без сомнения, считал). Герман подумал тогда, что ему отчего-то приятно лежать и думать о своей новой знакомой. Его комната в родительском большом доме с окном под самой крышей была так уютна. Так волшебно кружили за окном снежинки, что Герман вновь, как в детстве, почувствовал себя то ли Гномом, то ли Троллем. Герману казалось, высунь он сейчас ноги из-под одеяла, а там — мохнатые лапы. «Троллю» захотелось тогда вылезти из кровати о-о-очень тихо, чтобы не спугнуть вдохновение. На мохнатых мягких лапах прокрасться к письменному столу, надеть колпак, взять гусиное перо и в свете робкой свечи, само собой разумеется, написать рассказ о любви. «Интересно, Милке бы он понравился?» — представляя, как девушка сидит рядом, на краешке дивана, а он читает ей свой Мумий-Троллевый рассказ, подумал Герман. * * * С Милой Герман встретился на следующий день. Сидели в кафе, ели мороженое. Мила ела «Пьяную вишню», а он — карамельное с кленовым сиропом. — Успела вчера лекцию послушать? — Герман смотрел на Милину верхнюю губу, заляпанную розовым. — Ага, — заметив взгляд собеседника, облизнулась Людмила. — Только лекцию я не слушала. Я её читала. — Читала? — Герман застыл с ложкой у рта. — Ты читаешь лекции в университете? — Удивлён? — Поражён! * * * — Так какие лекции ты читаешь? — нетерпеливо взглянув на официанта, принёсшего кофе, «вцепился» в Милу Герман. — Я старославянский язык преподаю, — двумя руками обхватив бокал с горячим капучино, чуть склонилась вперёд Мила. — Старославянский язык?! Но это мёртвый язык! Ты учишь людей языку, на котором уже никто не говорит?! — Герман, волнуясь, резким движением поднял стакан. Расплескал кофе на руку. — Ну, как никто не говорит? Библейские книги говорят на нём. И они прекрасны, — Мила была так спокойна, так уверена в своём утверждении, что Герман поубавил пыл. — Ну, допустим… но почему старославянский? Почему среди множества живых красивых востребованных языков ты выбрала старославянский? — Я его полюбила, — Мила отхлебнула из бокала. * * * Мечта Германа — Гнома-Тролля вскоре сбылась. Мила пришла к нему в дом. Сидела на детском диванчике под скошенной крышей его комнаты, а Герман читал ей свою писанину про золотоискателя из штата Колорадо, который наконец-то влюбился. Мила внимательно слушала. Во время волнующей сцены романтического свидания смущённо поглаживала подол своей чудовищной, сшитой, похоже, из войлочного ковра, яркой зимней юбки. — Трогательно, — сказала Мила, когда Герман закончил, — ты талантливый человек. Ты разовьёшься. Я в тебя верю… Только можно я кончик носа суну в один эпизодик? И Мила высказала суждение, с которым Герман безоговорочно согласился. * * * Прошло полгода. Герман с Милой стали близки — ближе некуда. Привязанность Германа к Миле стала почти болезненной, как у больного к лекарству. Мила перечитывала его рукописи. Что-то правила, что-то советовала. Герман ей доверял. Всё казалось Герману в Миле прекрасным: её гибкий пытливый ум; её лёгкость, но в то же время принципиальность в суждениях; её непохожесть на прежних Германовых подружек; её чёрный чай с чабрецом, к которому Мила Германа приучила, и даже цветастая юбка из войлочного ковра Герману теперь тоже нравилась. Мила, живая, летучая, с долгим шлейфом из мыслей и чувств, действовала на Германа магически: она его понимала и наполняла. Герману всегда было Милы мало. А она как будто дразнила, разрываясь между лекциями в университете, занятиями с детьми в воскресных школах при храмах (как человек, сведущий в церковнославянском языке), долгими просиживаниями в библиотеках над своей научной работой и Германом. Если бы у Германа тогда спросили: «Хочешь ли ты быть с Милой?» «Ещё бы!» — ответил бы он. Но Мила ни о чём таком его не спрашивала. * * * Потом Герману предложили написать книгу об Эдуарде Брагине. Герман по такому случаю пригласил Милу в ресторан. Ресторан, выбранный Германом, был очень дорогой и помпезный. Он так контрастировал с Милой, что это заметил даже влюблённый Герман. А Герман в тот момент казался себе таким значимым и важным, что распивать шампанское с безвкусной девушкой в немодном платье ему вдруг стало не по себе. Нахлынувшее разочарование мутной волной подтопило Германову душу. Герман сник. Праздничное настроение улетучилось. — Мне предложили выгодный коммерческий проект, — буднично сообщил он, — сроком на год. — Но как же твоя книга о золотоискателе? — ничуть не впечатлившись новостью, спросила Мила. — Книга про золотоискателя «мхом поросла». Кому сейчас про золотоискателя читать интересно? — Мне интересно. — Тебе всё, что «мхом поросло», похоже, интересно… — сорвался-таки Герман. — Тебе язык твой мёртвый старославянский интересен… книжки твои, пропахшие нафталином, интересны, юбка твоя из ковра интересна. Герман всё больше распалялся. Ему ничуть не понравилось, что Мила не оценила его заслугу в получении заказа на написание книги. Но Мила сдержалась. — Но я люблю старославянский язык, — спокойно ответила она, — а ты любил свою незаконченную книгу. Закончи её. Любовь — могучая сила. — Мила, — устало вздохнул Герман, — это скучные рассуждения. Демагогия. Мёртвые слова из твоих мёртвых книжек. * * * Потом был год работы с Эдуардом Брагиным. И этот год был фееричным. Эдуард таскал Германа по