Вот и приходиться тянуть ее, дуреху, толкать в спину, подбадривать пинками. А то и вовсе послать… со всем ее ветошным устройством! Деревья, цветочки, птички на ветках… Птичками брюхо не набьешь, и в небе, как в собственном джакузи, не понежишь жировые отложения. Нам бы, мать, вместо галочек да зябликов че-нють покруче, похлеще! Или покомфортней, пороскошней, посиропистей… Чтоб пробрало до косточек или забаюкало до пускания сплошных пузырей из осклабившейся пасти.
Люди тянут свои щупальца направо и налево к разным предметам, ко всему, что могут вообразить привлекательного, смотря по тому, куда их толкает вожделение. Но очень редки те, кто живет внутренне, кто свободен, потому что не прилип ни к чему, потому что, как вы знаете, и опыт нам постоянно это доказывает, как только мы думаем, будто чем-то обладаем, мы делаемся пленниками этого обладания. Как только мы что-то схватим, мы обладаем тем малым, что держим, w теряем гораздо больше. Если я возьму эти часы и зажму их в руке, у меня больше нет руки. Достаточно мне взять в другую руку еще предмет, и я стану совсем безруким. А если я сделаю то же самое сердцем и умом, я могу оказаться пленником всех своих богатств. (Митрополит Антоний Сурожский, «Духовная жизнь»).
Этим духом нетерпения (уже в сфере духовной) страдали и иные из начинающих монахов. Протоиерей Валериан Кречетов рассказывал об одном монахе, стремящемся к жизни в пустыне и упорствующем в своем желании, несмотря на многочисленные увещевания, что рано, мол, поживи еще среди духовных братьев… Все просил да просил отпустить, его и отпустили. Первые часы все шло как по маслу. А потом поставил горшочек с едой на огонь, начал мешать – и горшочек перевернулся. Приготовил новую порцию – да только и та вдруг на землю пролилась. В третий раз поставил горшочек на огонь – и снова задел его. Разбил в гневе горшок и в монастырь воротился.
– Что случилось?
– Да я… там…
– Что, с горшком не ужился? Ну, живи в монастыре…Истинных подвижников и пустынножителей всегда отличало то самое терпение и упование на Бога, которых так часто недостает нам. Иногда десятки лет истово молили они Бога избавить их от въевшегося в душу порока, охранить от нападок дьявольских. Этих святых людей – людей, тяжелой ценой заслуживших свою святость, – зачастую лишь у смертного одра посещало избавление от мучившего всю жизнь. А если уж и желали чего-нибудь горячо, непреклонно, отчаянно – так только благодати Божией, непреходящего ощущения Его присутствия.
Богоносные отцы… измыслили себе особенный образ жизни, особенный порядок провождения времени, особенный образ действования, словом, – монашеское житие, и начали убегать от мира и жить в пустынях, подвизаясь в постах, во бдениях, спали на голой земле и терпели другое злострадание, совершенно отрекались от отечества и сродников, имений и приобретений; одним словом, – распяли себе мир. Но потом подвизались распять и себя миру, как говорит апостол: «мне мир распяся, и аз миру». (Тал. 6:14). Какое же между этим различие?.. Когда человек отрекается от мира и делается иноком, оставляет родителей, имения, торговлю, даяние (другим) и приятие (от них), тогда распинается ему мир, ибо он отверг его… Но когда, освободившись от внешних вещей, он подвизается и против самых услаждений, или против самого вожделения вещей и против своих пожеланий и умертвит свои страсти, тогда и сам он распинается миру и сподобляется сказать с апостолом: мне мир распяся, и аз миру. Мартин Бубер передает рассказ о раввине, который жил в Польше в XVIII веке, жил в крайней нужде, в холоде, голоде, бедности и оставленности и который каждое утро радостно воспевал славу и милость Божию. И однажды кто-то, слыша его, сказал: «Как ты можешь так притворяться! Бог тебя лишил всего, а ты Его благодаришь за всё, что Он тебе будто бы дал!» И раввин ему ответил: «Ты ошибаешься, Бог меня ничего не лишил! Бог посмотрел на меня и сказал: что нужно этому человеку, чтобы он действительно стал всем, чем он может стать? Ему нужен холод, и голод, и оставленность, и нищета. И это всё Он мне дал в изобилии, и за это я Его благодарю». (Митрополит Антоний Сурожский, «Духовная жизнь»).
Распинали мир многие, распяли себя миру единицы. Ибо уйти, убежать от мирских соблазнов, закрыться от них в затворах и пещерах, в стенах монастырских, когда неизреченной наградой светит наследование Царствия Небесного, – еще по силам выковавшей себя человеческой воле.