Как временные попечения и заботы нам застят вечность, так мы сами, всё, что в нас есть мирского и тленного, застим себе Божий мир… Былинка, подминающая под себя луг… Муравей, с высоты своей сантиметровой насыпи озирающий окрестности…
Неужели я буду еще, и еще, и еще в жизни видеть только себя самого, склонять слово «я» во всех падежах, сводить все только к тому, что для меня – отрада, для меня – страх, для меня – горе, для меня – скука? Неужели вся жизнь может свестись к этому? Как она на самом деле сводится, почему она и не жизнь, почему она – тоска, бесплодность для самого человека и для всех окружающих, почему нам так скучно с самими собой и другим так невыразимо скучно с нами? И вот первое, чему мы должны учиться, это – при всех обстоятельствах себе сказать: отойди в сторону, дай мне вглядываться в даль, в простор, в глубину! В этой большой, широкой, глубокой жизни и я найду себе место, но жизнь во мне не найдет места; человек может влиться в жизнь, но всю жизнь ограничить собой нельзя. (Митрополит Антоний Сурожский, «Духовная Жизнь»).
Кто-то из православных подвижников и учителей очень тонко заметил, что даже одним смирением (при неизжитости каких-либо других греховных «хвостов») человек может спастись и наследовать Царствие Небесное. Уже потому только, что единственно гордыней – противоположностью смирения – один из высших ангелов, Денница, отпал от Бога и, увлекая за собой кучку последователей, был низринут во тьму.
А может, потому еще, что излечиться от гордыни, которая метастазами заразила всю мирскую и душевную жизнь человека, можно лишь путем многотрудных и многолетних усилий, в непрестанном молитвенном обращении к Богу и кротком, через силу, через стиснутые зубы, через кипение и бурление восстающего самолюбия, претерпевании поношений, обид, оскорблений и пр. – всего, на что ныне щедра неоскудевающая рука современности.
В знаменитой «Лествице» преподобного Иоанна Синайского есть глава об Исидоре, о подвиге его длительного самоуничижения – покаянном раскрытии всем и вся (на протяжении семи лет!) самого злостного своего греха.
Некий Исидор, один из князей города Александрии, отрекшись от мира, решил удалиться в известную обитель. Пастырь обители заметил в пришельце нрав коварный, злой и гордый и велел ему стоять у ворот обители и всякому, кто входит или выходит из нее, кланяться до земли и говорить: «Помолись обо мне, отче, я одержим злым духом». Семь лет послушник провел в этом подвиге, пока наконец не сподобился кротости и смирения.Спросил я великого сего Исидора, когда он еще был в живых, какое во время пребывания его у ворот ум его имел делание? « Вначале, – говорил он, – я помышлял, что продал сам себя в рабство за свои грехи и потому со всякой горестью, самонасилием и кровавым понуждением делал поклоны. По прошествии же года сердце мое уже не ощущало скорби, ожидая от Самого Господа награды за терпение. Когда минул еще один год, я уже в чувстве сердца стал считать себя недостойным и пребывания в обители, и видения отцов, и зрения на лица их, и причащения Святых Таин и, поникши очами долу, а мыслию еще ниже, уже искренно просил входящих и исходящих помолиться обо мне».
Святой праведный Иоанн Кронштадтский заповедовал молиться о ближнем, зараженном недугом гордыни: « Господи, научи раба Твоего, в диавольскую гордость впадшего, кротости и смирению, и отжени от сердца его мрак и бремя сатанинской гордыни!» Ибо, по уверениям святых отцов, «блудных исправляют люди, лукавых – ангелы, а гордых – один Бог».
Также молятся о гордых преподобному Алексию, человеку Божиему, и преподобному Сергию, игумену Радонежскому, всея России чудотворцу. Сам преподобный чудотворец, которому молятся о даровании смирения, был до удивительной степени наделен этим Божиим даром. По воспоминаниям его ученика и жизнеописателя Епифания Премудрого, случилось однажды, что в Сергиевом монастыре, ставшем впоследствии Лаврой, закончились и хлеб, и соль – единственная еда аскетичных иноков. Три дня игумен Сергий провел без пищи, а на рассвете четвертого, взяв топор, отправился к одному из братьев, желающему пристроить сени к своей келье, – с предложением плотничьих услуг. К позднему вечеру закончив пристройку, он попросил за «услугу» несколько кусков плесневелого хлеба.
Впрочем, молясь о сыне/муже/брате/подруге/ и т. д., ошибочно полагать, что сами не грешим этим чудищем о двенадцати головах. Просто гордость имеет разную степень, разные по обширности ареалы и крайне многообразна в своих проявлениях. Ведь дикая озлобленность на вся и всех, крайнее ожесточение, уродливое чванство, пускание мыльных пузырей из надменно надутых губ или жизнь «навыворот и наизнанку», когда, будучи непризнанной, заброшенной и нелюбимой, выказываешь уже самое червивое и худшее, что в тебе есть – свидетельствуют всего лишь о том, что слишком большая территория души поражена уже этой жуткой и гибельной проказой, что слишком глубоко, до самых корней, эта проказа проникла в человека.