Некий мудрый старец увещевал гордящегося брата, но тот ответил ему: «Прости меня, отче, я не горд». Мудрый старец возразил ему: «Чем же яснее ты мог доказать, что ты горд, как не этими словами».
А вот симптомы тщеславия, этой начальной стадии гордости, которые при малейшем самоанализе большинство людей в той или иной степени может обнаружить в себе: нетерпение упреков, жажда похвал, искание легких путей, непрерывное ориентирование на других – что они скажут? как это покажется? что подумают?.. Детская и юношеская застенчивость часто не что иное, как то же скрытое самолюбие и тщеславие. (Священник Александр Ельчанинов).
И даже «правомерные» обиды, «справедливые» упреки, рвущиеся с губ, или просто молчаливая горечь от косого взгляда или невнимания кого-либо к твоей собственной персоне – суть та же гордость, чей дальнейший рост, как рост баобабов, привидевшийся Маленькому Принцу, может разорвать хрупкую планету сердца на множество мелких, ни к чему не пригодных кусочков.Начинающий монах неустанно молился Господу: «Избави мя, Господи, от гордыни! Избави мя, Господи, от гордыни! Избави мя, Господи…» А выйдя из кельи, тут же уловил косой взгляд идущего навстречу брата и, вместо приветствия, услышал горький и обидный попрек. В злости кинулся он обратно в келью и приступил к выяснению отношений с Богом: «Я же просил Тебя: избави меня от гордыни, а Ты? Вместо того чтобы услышать меня, внять моим мольбам, напустил на меня этого озлобленного монаха, который оскорбил меня и разбудил во мне мою злосчастную гордость!» – «Я всего лишь дал тебе случай, который ты мог использовать для врачевания души своей, но ты упустил его». Бороться с гордостью очень и очень не просто. И это «не просто» очень и очень смягчено. Молить Бога: «Избави меня, Господи, от гордыни!» — равносильно призыву: «Пошли мне, Господи, оскорбление, унижение. Дай словесную пощечину устами невоздержанного человека. Дохни в трамвае махровым перегаром пьяного. Окати грязью из-под колес намеренно чиркнувшей по луже машины. Посади кляксу «Пикантного кетчупа» на праздничную блузу в самом начале корпоративной вечеринки. Зловредностью коллеги обвини привселюдно в каком-нибудь из грехов. Посей нездоровый слушок в почве любознательных соседских ушей. В общем, открой на меня сезон сурьезной охоты, устрой матерую травлю людьми и обстоятельствами – и приучи оставаться при этом образцово-показательной жертвой: мирной, незлобивой и благодарной за оказанное внимание».
«Кто аз есмь? Червь аз есмь» [6]
Вот, для примерной иллюстрации, смысл молитвы: «Избави мя от гордыни». Вариации будут разные, но проигрываемая тема останется та же: «Меня обижают – а я не успеваю благодарить!»
Примеряя подобный образ жизни, образец поведения, как приглянувшуюся обнову, на себя нынешнюю, сразу же чувствуешь: и тесно, и узко, да и фасончик явно устарел. Но что-то в этой «обнове», вновь повешенной на теоретические плечики, так настойчиво притягивает и зазывает, что поневоле уже начинаешь прикидывать: а собственно… если вот тут сбросить гонористый жирок, да там поубавить своенравные отложения, может и… А?
Впрочем, в борьбе с гордыней начинать нужно с малого, не хватаясь скоропалительно в бравой самоуверенности за непосильные подвиги. Ведь даже скромный, сантиметровый шажок вперед тут дается не без насилия над собой.
Человек избыточно гордый – точно ежик, умудрившийся обрасти иголками изнутри. Любое неосторожное прикосновение: словом, взглядом, жестом – и они дружно впиваются в горемыку, оставляя после себя долго не заживающие рубцы.
Такому человеку тяжело: чувствовать равнодушие к собственной персоне, не говоря уже о пренебрежении и насмешке; воспринимать даже заслуженный упрек и укор; не настаивать на своем и не видеть в собственном мнении окончательную, абсолютную и непреложную истину, которую другой обязан тут же самозабвенно принять, как единственно верную, без раздумий и колебаний. Критика, даже справедливая, даже незначительная, особенно высказанная неделикатно, в присутствии посторонних – очень болезненна и просыпается на душу, как соль на огромную раневую поверхность. Собственная же вина перед кем-либо не жжет, не болит, не мучит раскаянием. И если даже раскаяние и прорастает хилыми, нежизнеспособными побегами, они тут же заглушаются рьяным и нахрапистым бурьяном самооправданий: «Сам виноват! Нечего лезть на рожон!» И т. д., в том же беспросветном духе.