Иному гордому сложно сказать «прости» кому-либо, даже если вина его огромна, обширна и не имеет в оправдание ни малейших смягчающих обстоятельств.
Так, возможно, было и с Иудой, хотя Господь в своей милости принял бы и его искреннее смирение – в уплату чудовищного долга, раскайся и решись он смириться.Вместо того чтобы попросить у Христа прощения, он сунул голову в петлю. И посмотрите, благоутробие Божие согнуло смоковницу, на которой он повесился, но Иуда (не желая остаться в живых), поджал под себя ноги, чтобы они не касались земли. И все это ради того, чтобы не сказать одно-единственное «прости»… (Старец Паисий Святогорец).
Как правило, гордыне особенно подвержены люди творческие – имеющие отношение к тому или иному виду искусства или науки, грубо говоря те, кому вроде бы Есть Чем Гордиться. При этом «гении непризнанные» отличаются от уже зараженных вожделенной звездностью лишь характером, почерком своей мании величия. И озлобленность первых, равно как и самодовольство вторых не дают ни тем, ни другим, отрешившись от своих выспренных, незрячих «я», увидеть себя и свою значимость в виде примитивной, но попадающей в самое яблочко математической дроби, где достоинства и дарования человека (по меткому замечанию Л. Н. Толстого) составляют его числитель, а самолюбие и самомнение – знаменатель. С печально вытекающими последствиями, что чем больше этот самый знаменатель —…
Впрочем, у людей без особых талантов и дарований существуют свои «есть-чем-гордиться», полные более прозаического содержания, но не менее амбициозно питающие ненасытную гордыню. В этом списке «почетные» первые места занимают уже Власть, Богатство, Внешность, Должность и прочая мирская суета, которую в гроб с собой не утянешь и которой не забронируешь на Страшном суде «тепленькое местечко» в раю.
Людей же, не имеющих и вышеперечисленного «послужного» списка, червь гордыни подтачивает уже с иной, достаточно причудливой, стороны. Несостоявшиеся во всех отношениях, заброшенные на унизительную мирскую периферию, они бесконечно пережевывают свою никчемность и невостребованность и распаляют в этом пережевывании свои неисцеленные душевные раны, не давая этим ранам ни затянуться, ни покрыться спасительной корочкой.Я человек больной… Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я не хочу лечиться со злости. Вот вы этого, наверное, не изволите понимать. Ну-с а я понимаю. Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью; я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше. Но все-таки, если я не лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит! (Ф. М. Достоевский, «Записки из подполья»).
И последний вариант не более смешон, чем два предыдущих!
…мы в непонятном самопрелыцении не перестаем верить, что мы нечто, и нечто немаловажное. Эта, однако ж, духовная немощь наша паче всего в нас противна Богу как первое исчадие нашей самости и самолюбия, причина всех наших падений и непотребств. Она затворяет ту дверь в уме или духе, чрез которую одну обыкновенно входит в нас благодать Божия, не давая благодати сей внити внутрь и возобитать в человеке… Ибо как может благодать для просвещения и помощи войти в того человека, который думает о себе, что он есть нечто великое, что сам все знает и не нуждается ни в чьей сторонней помощи? (Преподобный Никодим Святогорец).
Горе, иже мудри в себе самих и пред собою разумни. (Ис. 5:21).
Запираясь в хоромах собственной гордыни и значимости, поглядывая свысока на окружающий и, скажем, более отстающий от нас мир, гладя по шерстке собственную духовную сытость и самоуспокоенность, мы до остатка расплескиваем все то живое, что еще плещется на донышке наших обмелевших душ.
Простите меня, я ни в коей мере не берусь никого учить, я сама во многом такая-разэтакая… Просто иногда, копнув себя поретивее и поглубже, обнаруживаешь вдруг в себе залежи общечеловеческие: общечеловеческую боль, немощь, греховность, всё то, что присуще в той или иной мере всем нам – разнородным и разноликим клеточкам единого Божиего организма. Страшно, что время уходит, и сколько его еще осталось – неизвестно… Грядут страшные времена. И если не нам, то детям нашим, не детям, так внукам – придется пожинать беспечно посеянное нами. Находясь в духовной спячке, самоуспокоенные, окружившие себя роскошью и комфортом, привыкшие нежить тело и удовлетворять малейший свой каприз, мы (или дети, или внуки наши!) окажемся перед лицом внезапной опасности совершенно беззащитными. Всю нашу самоуспокоенность и самоуверенность сдует ветром недобрых перемен в единый миг. Нам нечего будет противопоставить злой и темной силе, ибо не будем мы сжимать своею рукой руку Божию, ибо не сможем почувствовать ни Его защиты, ни Его помощи, не привыкшие искать и ощущать ее уже сейчас.