Следом за Богом, к которому относимся потребительски («Господи, да-а-й!») или не относимся вовсе («Все эти библейские сказочки!»), мы – человек, который «звучит гордо», – по мере возрастания своей успешности и процветания в миру, сближаемся на формальной основе с такими же сытыми и успокоенными, как мы сами, и отстраняем, отчуждаем от себя других – лохов, неудачников, слабаков, всех нижестоящих в этой тупой мирской иерархии. И чем более растет и ширится наше «дай» миру и подобострастно ответное «бери» нам, тем больше рассматриваем мы всех и вся с точки зрения нашей драгоценной выгоды, тем больше видим в живых, окружающих нас людях всего лишь механические средства, либо могущие оказаться полезными, либо же совершенно ненужные, бросовые для Его Возвеличества Нас, в нашем царственном восхождении к великим мира сего.
Если же, наоборот, мы – те самые лохи и слабаки, кучи комплексов застят наши горизонты, и уже наши личные уныние и угрюмость, зацикленность на собственных поражениях и неудачах (равно как сытость и самоудовлетворенность великих мира сего) отделяют нас от других – дальних ли, ближних – мощной китайской стеной.
Так или иначе, мы – люди, ближние, сестры, братья, любимые создания Божии – становимся друг другу абсолютно чужими и посторонними. Мы чувствуем по отношению к другому досаду, раздражение, гнев, неимоверную злобу и т. д. по нарастающей… Или же холодное, мертвящее безразличие. Мы вызываем в другом сходные чувства по отношению к себе, и даже не пытаемся понять, что зачастую нам уже не важен повод, ибо живущая в нас причина – назревший фурункул гордыни – тут же изливает гной ненависти на всех и вся, прикоснувшихся неосторожным движением взгляда ли, слова, поступка к нашему воспаленному и донельзя уязвимому самолюбию.
Наша гордыня отдаляет нас и от Бога, и от ближнего – и в этом, пожалуй, самые страшные ее последствия.
Преподобный Варсонофий Оптинский рассказывал, как святому отшельнику Авве Питириму ангел возвестил однажды об одной послушнице, некой юродивой Исидоре, живущей в Тавеннисиотском монастыре, на берегу реки Нил в Верхней Фиваиде, и являющей собою великий образчик крайнего смирения. Заинтересовавшись, подвижник прибыл в названный монастырь и попросил показать ему всех сестер, живущих в обители. Наконец привели и последнюю из них – в жалком рубище, со сбитыми волосами и грязным платком на голове.
– Где ты была, мать? – спросил святой.
– У выгребной ямы лежала.
– Что же ты, мать, лучшего места не нашла?
– Да лучшего места я и не стою.
По ее уходу тронутый подвижник сообщил сестрам, что их монастырь в лице этой блаженной имеет неоценимое сокровище, ибо ничто так Бога не радует и не веселит в человеке, как искреннее признание этим человеком собственной никчемности и убожества. Ибо …всяк возносяйся смирится, и смиряяйся вознесется. (Як. 14:11).
Сестры наперебой стали каяться в своем немилосердном отношении к блаженной сестре. Ее всегда били, поносили, презирали, не считая за человека, даже выливали на нее помои.
Желая изгладить вину, они попытались попросить прощения у несчастной, но та, узнав об их намерении, тайно покинула монастырь, избегая славы, которая погубила бы ее.Умягчи наша злая сердца, Богородице…
Святые люди зная, какие венцы в Царствии Небесном Господь приуготовляет всем незаслуженно обижаемым, подпадающим под кнут незрячей людской злобы покорно и смиренно, или пришедшие к этому интуитивно, как блаженная послушница из монастыря, искали и поношений, и бесчестий, и обид – и радовались этим тягостным приобретениям, относясь к обижающим их как к истинным своим благодетелям, молясь от всего сердца, чтобы Господь помиловал их, не наказывал за все те зло и ненависть, которые, исключительно по своей мирской незрячести да по бесовским наущениям, они изливают на ближнего и дальнего.
Помилуй и спаси те орудия, которые Ты употреблял для моего врачевания: тех людей, которые наносили мне оскорбления. Благослови их в этом и будущем веке! Вмени им в добродетели то, что они делали для меня! Назначь им из вечных Твоих сокровищ обильные награды… (Из молитвы святителя Игнатия Брянчанинова).