– Катька сама вот эти штуки вяжет? – спросил Мишка, заметив, что я заинтересованно наблюдаю за ней.
– Наверное.
– Надо попросить ее, чтобы связала мне новый шарф, а то этот колючий до невозможности. Вот, посмотри! У меня вся шея в красных пятнах.
– У тебя же был какой-то… синий с гусеницей? – я взглянул на его раздраженную кожу.
– Ха! Вспомнил! Его же украли, когда я ходил в старшую группу детского сада! – махнул рукой Мишка.
– Наши, наверное, и украли, – хмыкнул я. – Стали бы домашние его брать.
– Кто его знает… Только так и пропал мой шарф. Но я не страдаю из-за этого. Несолидно мне уже носить шарф с гусеницей.
Я улыбнулся его деловитости и снова уставился на Катю, которая поднималась по деревянной лесенке, надстроенной над теплотрассой. Черные огромные трубы тянулись от котельной интерната к нашей школе и жилым корпусам. Они были теплые и парили в некоторых местах. Точно такое же тепло разливалось сейчас у меня в грудной клетке. Хотелось ускорить шаг и догнать Катьку, взять ее за руку. Но я, конечно же, не стал этого делать. Убедил себя, что затормозил только потому, что приходилось держать капюшон Мешочка. На самом же деле мы не были близко знакомы с Катей, и я любовался на нее издалека, на переменах или в библиотеке. Не уверен, что она мечтала о моем внимании. Она даже не замечала меня, а я все никак не решался подойти.
Катя остановилась на небольшой площадке у столовой, где обычно лежали собаки, которых прикормили наши ребята. Щенки резвились у ее ног, а их матери наблюдали за баловством, расслабленно высунув языки. Нас собаки никогда не трогали, но если по территории интерната проходил кто-то чужой, чтобы срезать путь, вся стая могла броситься, облаять и даже покусать. Поэтому к нам редко кто сюда совался. Наш детский островок обозленных на жизнь детей и животных старались обходить стороной. А если кто-то и пробегал, то только держа в руках палку на всякий случай.
Наконец, Катя увидела своих братьев и махнула им, встав на носочки. Три парня шли из школы, весело о чем-то переговариваясь и иногда шутливо толкая друг друга. Признаться, они мне не нравились. Нет, я не трус, но от одного взгляда на ее родственников мне становилось не по себе. Они мне напоминали стаю питбулей, всегда готовых наброситься и биться на смерть: скуластые, с короткими стрижками, с жестокими взглядами опасно прищуренных голубых глаз. Свободные куртки парней были расстегнуты, несмотря на мороз, шапки модно подвернуты, на плечах – рюкзаки. Да, не моя компашка, но мне было чуть легче от понимания, что Катя оказалась в этом месте не одна, а с ними. Вряд ли кто-то осмелится обидеть ее, когда есть такая защита. Но из-за этого… подступиться к ней еще сложнее.
Подойдя ближе, Гришка – средний брат, самый главный «сорви голова» из их четверки – обнял Катю за плечи, и парами они зашли в побеленное здание столовой. Мы с Мешочком нырнули следом. Расстегивая старенькую куртку, я украдкой наблюдал через металлическую решетку гардеробной, как Питбоевы вчетвером устраиваются за своим столом. В их «семье» было еще две девчонки – Вера и Даша, они тоже сидели вместе с ними, но сейчас две родные сестры общались друг с другом, да и ходили они обычно везде вдвоем.
– Помоги повесить пальто, – пискнул где-то внизу Мишка.
– Конечно, давай.
– О! Сегодня божественное пюре с котлетой и борщ! – Мишка смотрел на накрытые столы и чуть ли не подпрыгивал. – Как же я проголодался!
– Сначала мыть руки! – я еле успел поймать его за шиворот. – Кто гладил собак на улице?
– Ха! Знаешь, что я читал об этом? – поддразнил он меня моей любимой фразочкой. – Собаки – самые чистые существа, они могут даже вылечить рану, лизнув ее языком.
– Неубедительно, – и подтолкнул его в сторону раковин.
Пару минут спустя, мы устроились за столом у окна, из которого были видны школьный стадион с турниками, столярные мастерские и библиотека. Мешочек болтал с Ленькой и Светкой из нашей «семьи», а я все поглядывал на Катю. Лениво ковырял пюре и мечтал отправить ей валентинку на день всех влюбленных. Хотелось бы написать после признания – «Твой Д.». Но, скорее всего, отправлю без подписи. Никакой я не «ее». Все мы тут – ничьи, брошенные, ненужные, лишние, помешавшие счастью своим появлением. Но… Как же хочется сказать про нее – «моя», и чтобы она назвала меня «своим». Сердце плачет по ласке и любви. Однако я все же недостаточно смел, чтобы открыть напрямую свои чувства.