Я чуть повернулся к ней, сердце зашлось от волнения.
– Устала? – шепнул ей на ухо, придвинувшись к ней чуть ближе и ощутив аромат ее крема для лица.
– Немного. Хочется забраться в свою кровать. Не могу спать в транспорте, – она устало улыбнулась.
И тогда я просто… наклонился. Поцеловал ее в щеку. Взял ее за подбородок и повернул лицом к себе. В ее взгляде читался легкий испуг, неуверенность и смущение. Она точно еще никогда не целовалась. Как и я. Сердце бешено колотилось от страха. В голове мелькали мысли, что ничего не получится, что я опозорюсь, что ей не понравится, и, в конце концов, что нас увидят. Но я уже не мог остановиться и снова целовал ее в щеку и в уголок рта, подбираясь к губам. Я осмелился и прикоснулся губами к ее, горячим и сухим. Захватил ее нижнюю губу своими и слегка сжал, а потом повторил так еще несколько раз. Шумно выдохнул, проник в ее рот своим языком, в панике не понимая, как контролировать все сразу – и руки, и губы, и слюни, и ситуацию. Но все вышло как-то само собой. И кажется неплохо. Катя целовала меня в ответ, сжимая в руках полу пиджака, а я… совсем потерял голову. Хотелось большего. Хотелось прижать ее к себе и целовать до безумия, до беспамятства, ощутить кончиками пальцев тепло ее кожи. И чтобы рядом никого не было. Но Катя остудила мой пыл: протянула ладонь, уперлась ею в мою грудь и отодвинула меня от себя. Я тяжело дышал и смотрел на нее затуманенным взглядом.
Как же я… люблю ее.
***
Утро было ясное, пахло мылом и свежими простынями.
В интернате царило то редкое оживление, когда кто-то из младших должен был встретиться с потенциальными приемными родителями. Свекла суетилась, протирала пыль на подоконниках, ночная няня – тетя Нюра – ставила цветы в комнате отдыха. А я был вне этой суеты, лежал на диване, мечтательно уставившись в потолок. Я все еще был во вчерашнем поцелуе, в охватившей меня страсти. Не мог ни о чем думать, как о Кате. Хотелось поскорее с ней встретиться снова. Но… Нужен был какой-то повод, чтобы не привлекать внимание других. И какое-то место.
Может, позвать ее в библиотеку, отвести в раздел, где стоит полное собрание сочинений Ленина? Туда все равно никто не ходит.
– Денис? Ты меня не слышишь?
Перед зеркалом стоял Мешочек. Он то застегивал рубашку, то снова расстегивал, у него никак не получалось попасть пуговицами в нужные дырочки.
– Не так, Мишка… Иди сюда! – пробормотал я, морщась и нехотя поднимаясь с дивана. – Ты ее уже всю помял. Свекла сейчас придет в бешенство.
Я подошел, расстегнул рубашку и застегнул правильно.
– Я им точно не понравлюсь, Денис. Они подумают, что я некрасивый, неаккуратный, слишком пухлый, – тихо вздохнул Мишка. – Это какая-то ошибка. Они не могли меня выбрать! Обычно забирают каких-нибудь миленьких девчонок, а не мальчиков вроде меня.
– Если ты им не понравишься, тогда это не твои родители, – хмыкнул я. – Настоящим ты понравишься любым. Даже с криво застегнутыми пуговицами. И лохматым, как сейчас.
– Ты все-таки думаешь, что они… возьмут меня? – Мишка посмотрел на меня через зеркало.
– Думаю, да, – кивнул я, стоя позади него. – Ты же у нас главный по комиксам и шахматам.
– Ага. Может они не любят играть в шахматы, – вздохнул Мешочек. – И комиксы разглядывать тоже.
Я рассмеялся, взъерошил ему волосы еще больше, выхватил из стаканчика расческу.
– Стой смирно. Сейчас мы сделаем из тебя приличного человека.
Мишка скорчил гримасу, будто уже замучался прихорашиваться, но послушно расправил плечи. И я аккуратно пригладил его упрямый вихор. Под расческой мягкие волосы, пахнущие дешевым шампунем, легли ровно.
И я почувствовал, как вдруг в душе защемило – я так привык к нему. Но теперь… Нам придется скоро попрощаться.
– Вот. Готово, – я убрал расческу. – Красавец.
Мишка посмотрел на себя в зеркало, деловито поправил воротничок рубашки.