– Пахнет прелой землей и дождем. Как в наших интернатовских теплицах, где мы утром копали гряды, – сказал я, присев на кромку старого фонтана, который навсегда замолк.
– Зимой здесь теплее, чем на улице, даже несмотря на эти небольшие трещины. Особенно, в солнечные дни.
– Что это за растения? – я ткнул пальцем на засохшие стебли.
– Я сею здесь цветы. И они как-то сами по себе растут. Без тепла и заботы.
– Как мы в интернате?
– Да.
Катя села рядом со мной на кромку серого фонтана.
– Если бы у меня было много денег, я бы починила эту оранжерею и посадила здесь клубнику. Целые плантации.
– Клубнику?
– Да. Потому что она пахнет летом. И счастливым детством, которого у нас с братьями не было.
– Когда вырасту, куплю тебе оранжерею.
– Если только ты будешь выращивать ягоды вместе со мной. Я буду поливать и подкармливать, а ты обрезать старые листья и усы.
– Звучит как мечта.
Мы рассмеялись и посмотрели друг другу в глаза. В теле разливалось приятное тепло, когда она была рядом. Не удержался. Наклонился и коснулся губ Кати своими. Кажется, они пахли клубничной гигиенической помадой. Нежные и теплые. Катя ответила на мой поцелуй, и мои мысли заволокло туманом. Я положил ладонь на ее щеку и придвинулся ближе. Из нежного поцелуй стал горячим. Катя прервала поцелуй, спрыгнула с бортика фонтана и встала между моими ногами, так что я мог положить ей руки на талию и прижать к себе. Мы продолжили целоваться, и с каждым поцелуем мне все тяжелее было сдерживаться. Хотелось хотя бы дотронуться до ее кожи, ощутить тепло Катиного тела. И я осмелился: осторожно нырнул руками под ее свитер. Она не отстранилась. Наоборот, придвинулась ближе, будто разрешая. Обняла меня за шею и тихо ахнула мне в губы. Мое сердце чуть не выскочило из груди, и я прижал ее к себе еще ближе, положив ладони на теплую, нежную спину, на тонкий позвоночник.
Когда мы смогли оторваться друг от друга, она дотронулась кончиком своего носа моего и улыбнулась.
– Так не хочется отсюда уходить, – прошептала она. – В интернате такая тяжелая атмосфера. Все только и делают, что отсчитывают дни до выпуска.
– А потом будут скучать.
– Ты так думаешь?
– Не по месту. По людям, которые там останутся. По друзьям, по младшим.
– Наверное.
Я улыбнулся, ведь Катя до сих пор держала мое лицо в своих руках и гладила мои щеки большими пальцами.
– Хотелось бы мне остаться здесь на всю ночь, – вздохнула она. – Смотреть с тобой на звезды сквозь стекла оранжереи, болтать обо всем, не боясь, что нас застукают и обвинят непонятно в чем. Хотя мы ничего такого и не делаем. Но из-за того, что кому-то что-то кажется, можно получить наказание. Это нечестно!
Я взял ее запястья в свои руки и нехотя снял со своего лица.
– Идем на остановку. Вечер наступает. Надо вернуться до ужина, иначе хватятся. Недолго осталось жить здесь. Скоро уедем в другой город.
Я встал с кромки фонтана и потянул Катю за собой.
В маршрутке она достала из рюкзака моток бордовой пряжи и спицы.
– Хоть в чем-то интернат пошел мне на пользу, – улыбнулась она. – В наших мастерских меня научили вязать. Беру спицы в руки, когда не могу уснуть или когда нервничаю. От монотонной работы мозг получает сигнал, что никуда торопиться не надо, что никаких забот нет, что все хорошо, и успокаивается.
Она ловко набрала петли, и спицы замелькали под теплым светом заходящего солнца.
– Что это будет?
– Шарф, – ответила она. – Для тебя.
– Для меня? – я удивился. – У меня ж все куртки дурацкие, мне не с чем будет носить такой шедевр.
– Да ладно тебе… Ты одеваешься в стиле гранж, – захихикала она.
– Да-да, все в нашем интернате любят этот стиль и свободу от модных тенденций.
Катя снова тихо рассмеялась.
Я молчал, наблюдая, как она провязывает петли.
– Хм… Наверное, это первый раз, когда кто-то для меня что-то делает. Просто так. От чистого сердца.