Кастро (задумчиво повторяет). «Цветы растоптаны войной».
Сант-Яго. Здорово, Кастро! Люблю я твои песни. Пьянят они меня, как Каталонии родной вино, ласкает душу и сердце наполняют радостью борьбы. Эх, если бы я мог так петь стихами!
Регино (вздохнув). Стихи, друзья, стихи, поэзия… Смотрите, какой покой вокруг. Спокойное какое небо. Спокойная река… И мы сидим спокойно, в дружеской беседе проводим мирный час. Кто скажет, что только два часа назад здесь бушевал кровавый смерч и смерть заглядывала нам в глаза? Кто скажет, что будет через час вот с этим голубым покоем неба?.. Останется оно таким иль снова будет буйствовать и грохотать? Кто знает, кто из нас вот в это время завтра будет еще жив? (Пауза.) В пьесах Лопе де Вега и Шекспира играл героев я на сцене королевского мадридского театра, и никогда не думал я, что жизнь не бутафорское, а настоящее оружие из стали даст мне в руки и буду я им вправду убивать врагов.
За сценой голоса Педро и солдат: «Салют! Салют! Салют!»
Перрико. Командир!
Сант-Яго. Командир идет!
Голос Педро за сценой: «Салют!» И голоса: «Салют!»
Педро входит, за ним Томас Мансо с сыном — маленьким Хосе, десяти лет.
Педро. Салют!
Все. Салют, командир!
Педро. Что скажете, товарищи, горячий был денек?
Перрико. Горячий бой был, командир. Бои такие часто не бывают.
Педро (хлопает по плечу Перрико). Только нельзя, Перрико, забываться так в бою — легко и голову сгубить.
Перрико. Случайно это, командир, сам понимаешь— уж больно мавр красивый был.
Педро (обнимает Регино). Я-то понимаю, но знать хочу я мнение Регино. Скажи, Регино, разве можно так в бою играть собою, как Перрико?
Регино молчит.
Как раненые?
Регино. Отправлены все в госпиталь, товарищ командир.
Педро (Кастро). Как самочувствие? Устали, капитан?
Кастро. Счастье, радость и победы не утомляют человека, командир.
Педро (Марианне). Слова какие золотые сказал поэт. (Берет в руки винтовку Марианны, вынимает затвор и просматривает канал ствола; удовлетворен.) Вот если б за винтовкой каждый так ухаживал боец!
За сценой звучит труба горниста.
Сант-Яго. Обед, обед, друзья!
Перрико. Покушаем… барашков галисийских и жареных индеек в масле.
Смех. Все идут на зов трубы. Остаются только Педро и Томас с маленьким Хосе.
Томас. Иди, сынок, иди… поешь.
Педро. Да, Томас, мы сильны. И весь фашизм испанский давно бы стерли мы с лица Испании родной, не будь ему поддержки из Рима и Берлина. А так придется нам повоевать немало. Это надо знать. Победа не дается даром.
Томас. Все это верно, Педро, — мы победим. Да только крови льется много и загнивает кровью человеческой земля. Еще от предков среди нас поверие идет, что крови человеческой земля не принимает и, кровью напоенная, дает безвкусный плод. И дед мой сказывал, что после битв наполеоновских в Испании пятнадцать, а то и двадцать лет земля рожала прелый, как солома, хлеб. Янтарное вино прекрасной Каталонии мутнело, плесневело и пахло трупами. А мериносы галисийские давали нам не шелковую шерсть, а жесткую щетину.
Педро. Кровь, Томас, разная бывает и всходы разные дает. За что кровь проливается — вот в этом дело. Наша борьба расцвет природе даст и принесет богатый, сочный, вкусный плод.