Апполонио. У вас что? Кооператив?
Родригес. Да. Кооператив. Вот наш председатель. (Показывает на Эдуарте.)
Эдуарте (лукаво подмигнув). А это, можно сказать, мои подчиненные. (Хохочет.)
Апполонио (разливая чистый ром в бокалы со льдом). А вот янки не хотят, чтобы у нас были кооперативы… грозятся… Говорят, вернут латифундистов… заводчиков…
Манола. Не получится!
Эдуарте. Пусть только сунутся!
Родригес. В своем ли уме эти янки?.. Вот они где у меня сидят! (Хлопает себя по шее.) Пусть только попробуют сунуться к нам!
Марсело (который до сих пор молчал и пил). Сунутся!
Манола. Кто посмеет, Марсело?..
Марсело. Латифундисты… заводчики… Так они и уступили тебе свое добро — и землю и заводы… Скажут: «На здоровье, Манола, мой голубоглазый негритенок!.. Кушай на здоровье! Фидель построил тебе школу— учись на здоровье! Живи себе, как птичка! Ходи в бар, попивай бакарди!..» Так они тебе все и отдали! Наивный ты парень! Полезут, дьяволы…
Апполонио. Может быть, и попытаются, но не пройдут!
Марсело. Пройдут не пройдут, а полезут…
Толстуха (вздыхает,). Конечно, они не успокоятся…
Марсело (прищурившись и уставившись на толстуху, мрачно). А вы как хотите, сеньора, чтобы янки успокоились или не успокоились?
Толстуха оторопела.
Эдуарте (сердито). Марсело, ты что? В своем уме?
Марсело. Сеньора извинит меня. Я так… к слову… Пошутил… конечно… (И, повернувшись, продолжает.) Мне больше не надо пить… А то еще что-нибудь похуже скажу… (К Апполонио.) Спасибо, сеньор. Сегодня жарко… Не надо было пить чистый бакарди! (Встает и широкими шагами выходит из бара.)
Крестьяне встают.
Эдуарте (толстухе). Извините, сеньора. Он не хотел вас обидеть. Он злится не на вас… Он вообще злой, потому что семерых его братьев расстреляли солдаты Батисты, а отца повесили на сейбе. На священном дереве! А сам он весь изрешечен пулями… Вот и злой… Простите его. Спасибо, сеньор Апполонио!
Родригес (пожимает руку Апполонио). Приезжайте к нам почаще. У нас тихо… спокойно… Отдохнете!
Хосе. Родригес! Эдуарте! Мама просила вас вечером на день рождения… Обязательно приходите!
Родригес. Придем! К Терезе всегда придем! У вас замечательная сестра, сеньор Апполонио.
Эдуарте. А пока до свиданья!
Крестьяне уходят. Апполонио, улыбаясь, провожает их взглядом.
Толстяк (удрученный, смотрит в сторону дверей; как бы про себя). Кое-чего я не понимаю, сеньор… Я радуюсь… Ей-богу, радуюсь… Но не знаю — чему…
Апполонио. Вы, наверно, нервный?
Толстяк. Как вам сказать…
Толстуха. Да! Он очень нервный…
Апполонио. Хорошее место вы выбрали для отдыха… Можно сказать, самый спокойный уголок на всем нашем острове…
Толстуха. Только скучно здесь… никаких развлечений… Радио… и вот музыкальный ящик…
Апполонио. А зачем вам развлечения? Вы ведь приехали отдыхать, а не развлекаться… Развлекаться успеете в Гаване…
Толстуха. Да, это правда! (К Хосе.) Дай мне чаю, а мужу кофе.
Толстяк. Почему кофе? Может быть, я тоже хочу чаю!.. Почему я должен пить и есть то, что ты хочешь, а не могу себе выбрать сам?
Толстуха (к Апполонио). Видите, какой он нервный! Мы раньше жили на острове Кюрасао— там смертельная скука… И никакого бизнеса… как будто никто не болеет. В аптеку за день зайдут один… два человека…
Апполонио. Вы кубинцы?
Толстяк. Кубинцы. Но какая, собственно говоря, разница?
Хосе. Разница большая! Родина!
Толстяк (пожимает плечами). Родина, конечно, родина… Но я не настолько богат, чтобы заставить кого-нибудь воевать за себя! И не настолько беден, чтобы меня самого заставили воевать! Ну, скажи мне, парень, что такое родина?
Хосе (растерялся; вначале не находит слов). Родина… это родина! Ну как вам сказать? Родина… ну… моя Куба!.. Моя земля! Мое море! Наша революция! Фидель!.. Вот моя Родина!
Толстяк (усмехнувшись). Может быть, и так…