— Да если бы мы просто играли, — София прижалась затылком к прохладной стене. По шее, щекоча, стекла капелька пота. — У него глаза кровью налились… я банально спасала свою жизнь бегством.
Металлическая ручка с холодным лязгом дёрнулась, а в следующую секунду вся дверь заходила ходуном, как если бы кое-кто очень психованный яростно желал попасть в эту закрытую аудиторию.
Она не собиралась кричать, но чужая ладонь всё равно предусмотрительно легла на её рот. А сам Доминик приблизился слишком близко, давая снова окунуться в аромат дорогой туалетной воды: лёгкий и ненавязчивый, как морской бриз у соснового бора. Воздух возле него обладал дурманящими свойствами, опьяняя покрепче коварного шампанского, чьи пузырьки незаметно ударяли по мозгам. Казалось, им невозможно надышаться.
— Тихо, — прошептал он где-то в районе виска, убирая руку.
— Софи, ты там? — добродушно протянул Джулиус в дверную щель. — Выходи. Мы просто поговорим. Я ничего тебе не сделаю.
Как же, ничего не сделает. И двадцать минут по всему главному корпусу гонялся за ней с криками: «Стой, стерва», — тоже исключительно в миролюбивых целях. Насколько глубоким должно быть отставание в умственном развитии, чтобы поверить его тихому, вкрадчивому тону?
У шкафчиков в холле ей повезло заметить Джулиуса первой. И то, что он был чем-то глубоко опечален. Поэтому София оказалась готова убегать, стоило взгляду горящих ненавистью глаз упасть на неё. А толкучка после пятой пары и двадцать метров дали ей приличную фору, чтобы в кратчайшие сроки увеличить расстояние между ними в два раза — в школьные года она лучше всех раскрывалась на коротких дистанциях.
Однако, к чему София оказалась не готова, так это к тому, что спринт плавно мигрирует в забег на более длинную дистанцию с препятствиями. Пару раз хотелось плюнуть на всё и прекратить нелепую погоню. Не стал бы он её убивать в самом же деле? Может, ударил или ещё какую-то гадость сделал бы. Но по инерции на последнем издыхании она продолжала упрямо перебирать ногами вплоть до того, пока не вмешалось третье лицо, фактически вырывая её из рук преследователя.
— Ты ела клубнику? Пробуждает аппетит, — горячий шёпот защекотал нежную кожу возле уха, переключая внимание на себя.
Тот факт, что Доминик сейчас тоже мог в полной мере оценить, как от неё пахло, жутко смутил Софию. После затяжной пробежки от неё благоухало явно не одной клубникой, благодаря парфюмированному шампуню. Запашок наверняка стоял такой, что не описать цензурной речью.
— Помолчи. Он может нас услышать.
— Не думаю, что у него настолько острый слух.
— Ничего не слышно. Может, он уже ушёл? — она повернула голову и ткнулась носом ему в щёку, а губами мазнула по линии челюсти. — Прости. Тут ничего не видно…
Договорить он ей не дал, до того стремительно обрушившись со своим поцелуем, что София от растерянности вся сжалась. Вздрогнула, когда одна рука легла на талию и скользнула по пояснице, случайно нырнув мизинцем под тонкий кашемировый свитер, а всё остальное время старательно изображала статую. Его нахальный язык толкнулся в сомкнутые губы, желая проникнуть туда, куда его никто не звал. Но Доминик не проявил настойчивости, быстро смирился с тем, что углубить поцелуй не выйдет, и решил просто-напросто растерзать её губы своими: прохладными и нежными, как сгустившийся туман в конце жаркого лета.
Стоило отдать ему должное — целовался он, как настоящий профессионал. Как бы София ни старалась сопротивляться, рационализируя свои ощущения, а сладкое томление всё равно растекалось по её жилам подобно раскалённой лаве, обжигая изнутри. Приходилось из всех сил сжимать кулаки, чтобы не дать рукам забыться и лечь ему на шею.
Улыбнувшись ей в губы, Доминик прошептал:
— Дыши.
И только после его короткого замечания она поняла, что всё это время стояла, затаив дыхание. Покраснела до корней волос и, упёршись в каменную грудь ноющими ладонями из-за онемевших пальцев, оттолкнула совратителя.
— Что это сейчас было? — тихо спросила София, впервые на своей памяти радуясь темноте; года пролетали, а её страх перед неизвестностью, скрывающейся во мраке, никуда не исчезал. Но поскольку рядом с ним она вечно то краснела, то бледнела, — сейчас спасительная темнота воспринималась, как благословение небес.
— Ты про поцелуй? — беззаботно уточнил он, судя по звуку и уменьшению высоты силуэта, присев на край парты. — А что с ним было не так?