Когда мои ступни ступают на тропу, я понимаю — дом уже близко. Наконец нахожу правильный путь, и во мне поднимается волна облегчения. Несмотря на то что ноги и легкие уже горят от бега, я ускоряюсь. Когда впереди проступают очертания дома, в моей груди расцветает самое главное — надежда. Да, именно надежда.
Я почти достигаю поляны, когда двое в масках появляются передо мной, преграждая мне путь. Я замираю, чувствуя, как к глазам подступают слезы.
Какая же я дура!
Сама прибежала прямо в их лапы!
Даже думать не хочется о том, что они со мной сделают, если поймают. То тело у озера не сулит ничего хорошего.
Они по-прежнему стоят неподвижно, лишь внимательно меня разглядывают. Я делаю шаг назад — и тут же упираюсь в твердую стену мышц. Сильные руки обвивают мое тело, и едва я открываю рот, чтобы закричать, как его ладонь зажимает мне губы, не давая издать ни звука.
— Попалась, крольчонок, — шепчет он мне на ухо, и по позвоночнику пробегает холодный озноб.
ГЛАВА 2
18 МЕСЯЦЕВ СПУСТЯ
Резкий металлический звон разрезает воздух, эхом отражаясь от стен Международного аэропорта Сан-Франциско, после чего раздается объявление: — Последние пассажиры рейса XY123 до Международного аэропорта Филадельфии, просим проследовать к выходу на посадку B14.
С тяжелым сердцем поднимаюсь с кресла, чувствуя, как ремешок кожаного рюкзака скользит по плечу. Мама, стоящая напротив, застывает в нерешительности, в ее взгляде читается внутренняя борьба — обнять ли меня на прощание.
— Лавли, это не навсегда… — шепчет она, и в морщинах ее зеленых глаз читается вина.
Я заправляю прядь ее темно-каштановых волос ей за ухо. Мы никогда не были похожи так, как сейчас — после того как я покрасила волосы в черный. Но внешность — лишь вершина айсберга перемен. Татуировки, пирсинг и сомнительные привычки стали моим способом избавиться от прежней себя.
— Не нужно, мама, — отвечаю, подаваясь вперед для поцелуя в щеку. Я осознаю, что заслужила эту ситуацию собственными действиями.
Новый звон лишает меня выбора. Остается только попрощаться и подняться на борт самолета, летящего туда, куда я когда-то поклялась убийце больше никогда не возвращаться.
Мама провожает меня взглядом, пока я иду к выходу. В последний раз машу ей рукой, поднимаюсь на борт и занимаю свое место — мой путь лежит в Серпентайн-Хилл, Пенсильвания.
Самолет начинает разгоняться. Я смотрю в иллюминатор, наблюдая, как огни Сан-Франциско растворяются в темноте. Навязчивые мысли кружатся в голове, рисуя картины будущего: что же ждет меня впереди? Изменился ли маленький городок, где прошли мои детские годы?
При отъезде тоска сжимала мне сердце — хотелось вернуться лишь ради вещей и встречи с отцом, который так и не нашел времени меня навестить. Однако столько всего произошло, что возвращение в родные места кажется чуждым, словно я — лишняя деталь в этом пазле.
Надеваю наушники, и мелодия Me and The Devil группы Soap&Skin заглушает шум двигателей. Откидываюсь в кресле, закрываю глаза — и внезапно сознание заполняют яркие образы. Я снова в темном лесу, где лишь лунный свет вырисовывает тени. Ощущение ледяной руки на животе и пальцев, сдавливающих горло, вызывает приступ удушья.
Глубоко вдыхаю, пытаясь прогнать дурные мысли.
Я уже не та девочка. Страх надо мной больше не властен!
Самолет приземляется в Международном аэропорту Филадельфии, и я растворяюсь в потоке спешащих пассажиров. Рюкзак давит на плечи все сильнее, а тревога нарастает с каждым шагом к выходу. Я не представляю, что меня ждет, но одно знаю точно: Серпентайн-Хилл уже никогда не будет таким, как прежде.
Спускаясь по трапу, я вижу отца. Время словно не властно над ним: те же светлые волосы, зачесанные назад, тот же строгий костюм в тонкую синюю полоску и галстук. Он взял отгул на работе, чтобы приехать на эту встречу.
— Какая забота, — иронично думаю я о человеке, у которого было полтора года на то, чтобы навестить свою дочь, но он предпочел проводить время с новой супругой.
Наши взгляды встречаются — в его карих глазах читается смесь радости и грусти, словно мое появление одновременно желанно и обременительно.
Кажется, он вновь получил ношу, от которой давно хотел избавиться, будто его принудили взять ее снова.
— Лавли, как же я скучал по тебе, — бормочет он, заключая меня в крепкие объятия. Я отвечаю на них, пытаясь подавить растущее чувство неловкости.