— Для начала можно почаще звонить.
— Где ты? Может, пообедаем?
— Я только что с пары, но... я с девушкой, — говорю я, и Лавли щурится, насмешливо повторяя: — С девушкой?
— Приводи ее тоже, — отвечает отец. Я колеблюсь — не уверен, что им стоит встречаться. — Это что-то серьезное?
— Думаю, да, — отвечаю я вслух, и Лавли поднимает подбородок, беззвучно спрашивая, о чем речь.
Я прикрываю телефон ладонью и обращаюсь к ней: — Хочешь пообедать с моим отцом?
Она поджимает губы, будучи явно не в восторге, и тут я вспоминаю наш ночной разговор в воскресенье. — Он не является родным отцом, — уточняю я, и ее улыбка вспыхивает, словно огонь в темноте. Это самое прекрасное, что я когда-либо видел.
Она кивает, не скрывая радости.
— Мы приедем, пап.
— Жду вас дома, — отвечает он и отключается.
Я убираю телефон в карман и беру шлем с руля. Лавли уже надела свой.
Я никогда никого не представлял отцу. Лавли разрушает последние остатки моего здравомыслия.
Двадцать минут спустя мы паркуемся перед внушительным двухэтажным викторианским особняком, выкрашенным в белый цвет, с темными деревянными наличниками на окнах и дверях. Лестница ведет к просторной веранде, украшенной цветочными вазами и подвесными двухместными качелями.
Мы слезаем с мотоцикла, и я помогаю Лавли освободиться от шлема, любуясь тем, как теплые лучи солнца озаряют ее лицо. Я вешаю оба шлема на руль и поворачиваюсь к ней. Думал, что в дороге она засыплет меня вопросами, но она молчала и лишь лениво водила рукой по моему животу.
— Ты говорил, что твоя мать умерла… Какая именно? — спрашивает она, пока мы поднимаемся к крыльцу.
— Биологическая. Мой отец, словно вампир, высасывает женщин до последней капли, — отрезаю я.
Лавли дергает меня за локоть, пытаясь остановить, но я продолжаю подниматься по ступеням.
— Твой отец не встречается с женщинами? — недоверчиво спрашивает она. Я киваю и звоню в дверь. Никогда не понимал, почему людям так сложно принять, что мой отец отличается от других.
— Мэд, если это ложь, и ты просто прикалываешься, то… — Ее фразу прерывает скрип открывающейся двери.
На пороге появляется мой отец. Почти такой же высокий, как я, с короткими, зачесанными назад седыми волосами — та же стрижка, что и тринадцать лет назад. Его темно-карие глаза светятся теплом, когда он смотрит на нас.
— Добрый день, капитан.
Он улыбается и крепко обнимает меня, а потом переводит взгляд на Лавли.
— Папа, это Лавли, дочь ректора Джорджа Блоссома.
Его губы трогает гордая улыбка.
— Лавли, это мой отец, Джеймс, — представляю я, чувствуя легкий холодок по всему позвоночнику.
— Очень приятно познакомиться, мистер Найт, — говорит она с искренней улыбкой.
— Взаимно, Лавли. Прошу, проходите! — он отступает в сторону, пропуская нас вперед.
Лавли бросает на меня взгляд через плечо. Я протягиваю ей руку, предлагая войти первой. В ее глазах мелькает насмешка — и я сразу понимаю, о чем она думает: — Смотри-ка, какой джентльмен.
Мы входим в гостиную. Воздух наполнен ароматом еды, от чего у меня урчит в животе. Дом словно застыл во времени: просторная, залитая светом комната, стены нежно-кремового цвета, отражающие свет из больших окон. В центре — кожаный коричневый диван, рядом с ним два клетчатых кресла, повернутых к плазме. Лавли останавливается у высокой книжной полки из темного дерева, где вперемешку стоят книги и награды.
— Пахнет божественно, — замечает она, разглядывая фотографию отца в форме.
— Это мои фирменные фрикадельки, — поясняет он и направляется в кухню-столовую.
— Твой отец — полицейский? — ее голос чуть срывается.
— Капитан полиции Филадельфии, — отвечаю я. Лавли бледнеет, словно выбеленная солнцем кость.
— Почему ты не сказал? — шепчет она, явно потерянная в своих мыслях.
Если бы я был замешан в каком-нибудь жестоком преступлении, то, вероятно, уже искал бы способ выбраться отсюда.
— А зачем? — я обнимаю ее сзади. — Тебе есть что скрывать? Какой-нибудь грязный секрет, о котором я не знаю? — шепчу ей на ухо и слегка прикусываю мочку.
— Единственный грязный секрет, который я хотела скрыть, — это ты, — парирует она, глядя на меня через плечо. Я шлепаю ее по заднице в качестве предупреждения. Она расслабляется и склоняет голову набок, и я целую ее в шею. Но тут раздается кашель — мы оборачиваемся: отец стоит в дверях.
— Обед на столе, — говорит он и возвращается на кухню.
Лавли краснеет, а я беру ее за руку и веду за собой. Кухня сияет: нежные оттенки деревянных шкафов, черная гранитная столешница и сверкающие стальные приборы. Столовая с массивным дубовым столом освещается двумя подвесными лампами.