— Красивое платье, кстати, — сказал вдруг он, бросив на меня короткий взгляд.
Это был человек лет сорока восьми с довольно крепким, но жилистым телосложением, квадратной головой, массивным лбом и грустными голубыми глазами. А еще у него был небольшой шрам под правым глазом, который он получил еще во времена своей бурной молодости.
Я всегда боялась его в детстве. Когда он приходил к моему отцу, мне казалось, что он, словно страшный великан-людоед, однажды утащит меня в свою пещеру. Я всегда пряталась за широкими штанами отца и с опаской поглядывала на него, хотя он и всегда обращался ко мне по-доброму. А потом я выросла и перестала его бояться. И получилось так, что в какой-то момент он действительно утащил меня в эту пещеру. Но и без моей вины тут не обошлось.
Все началось с моего отца. Все всегда начиналось только с него. Он был странным человеком. И нетрудно догадаться, что он занимался тем же, чем и я. Точнее это я стала заниматься тем, чем он.
В шесть лет он научил меня стрелять из пистолета по банкам. В тринадцать я уже могла убить животное. Нет, он не заставлял меня это делать. Просто как-то раз мой попугай заболел. Он перестал есть и практически не пил. Я надеялась, что ему станет легче, но однажды утром увидела, что он просто лежал и, тяжело дыша, смотрел на меня. Будто я могла ему помочь… Мне было до слез его жаль, но тогда папа объяснил мне, что лучше прекратить мучения бедной птицы. Поначалу я восприняла его слова в штыки и все продолжала надеяться, что все обойдется. Но ничего не менялось, и тогда папа просто взял его на руки и попросил меня выйти. А я решила, что должна сделать это сама. Хоть мои глаза и были наполнены слезами, я бережно взяла попугая в свои тонкие еще детские руки и долго смотрела на него. А папа смотрел на меня… Затем я зажмурилась, стиснула зубы, и руки будто на автомате сделали то, что требовалось. Тогда я убила в первый раз, и папа будто что-то понял. Он взглянул на меня, не скрывая страха. Но в то время я еще не знала о том, чем он зарабатывал на жизнь, поэтому тот взгляд и показался мне просто странным, не более… Только спустя годы я, вспоминая его глаза, поняла, что в них было.
В шестнадцать он повел меня на охоту. Вот это занятие мне искренне нравилось. И пока другие девочки плакали над умершими домашними животными вроде собак и кошек, я радовалась убитому мною кабану.
Когда мне было девятнацать, отца не стало. Его нашли мертвым зимой, в феврале. С тех пор я ненавижу этот месяц. У него было четыре ножевых разной глубины. Раны были совершенно не идентичны: от колотых до колото-резаных. Будто на него напали несколько человек с совершенно различными орудиями убийства. Тех, кто в этом замешан, естественно, не нашли. До сих пор.
Тот день, когда я похоронила отца, и вернулась в свою большую пустую квартиру в состоянии полной апатии, я помнила не очень хорошо.
Тогда у нас были трехкомнатные хоромы с высокими потолками. Но из-за старого совковского ремонта это место казалось каким-то аутентичным. Быть может, из-за этого я никогда не стремилась жить в роскоши. Мне постоянно хотелось чувствовать поблизости отца. На самом деле иногда мне даже казалось, что, когда я смотрю на очередную жертву сквозь прицел снайперской винтовки, он стоит позади меня.
В день его похорон я забыла закрыть входную дверь. Или не стала этого делать, потому что мне было все равно… Я просто села в кресло и уставилась в одну точку, осознавая, что у меня никого больше не осталось. Я даже не сразу поняла, что в квартире, помимо меня, кто-то еще был. Это до меня дошло только тогда, когда я услышала грохот на кухне. Но я не стала вставать и проверять, кто там. Я просто дотянулась до тумбочки, в которой лежал отцовский пистолет, даже не вставая с кресла. Мне настолько было плевать, что я не боялась даже того, что со мной может случиться. Спрятав пистолет за спиной, я сказала лишь:
— Выходите!
Они, что удивительно, послушались. Предо мной предстали двое мужчин среднего телосложения в темной одежде. Один из них был с бритой головой, а у второго были наколки в виде перстней на пальцах.