В звуке тихих, лёгких шагов и робком стуке в дверь, не запертую до конца, он сразу узнал Ивенн. Непросто, конечно, было называть её так, потому что в памяти она осталась Славкой, девчонкой-ведуньей из лесной избушки, окружённой маленькими пёстрыми цветами, запахом весны и диких трав. Но теперь это была другая жизнь, совершенно другой человек, хоть и очень-очень похожий.
— Не заперто, — отозвался юноша, поспешно натянул рубаху и пригладил волосы, правда, это было бесполезно. Ивенн на цыпочках проскользнула в горницу и притворила дверь за собою. В руках у неё дрожала маленькая свечка, и длинные косые тени от неё ложились на пол и стены.
— Я всё об одном думала, — девушка присела на край постели и поставила свечу на стол, в глиняную плошку. — О нашем разговоре у водопада… Ты сказал, что я Хранительница, говорил что-то про Свет и Тьму…
— Тоже считаешь, что у меня крыша поехала?
— Нет-нет, — Ивенн даже не улыбнулась, чтобы он не подумал, что она над ним смеётся. — Мне просто… интересно. Может быть, ты поможешь мне вспомнить.
— Ты правда этого хочешь?
Девушка помолчала, задумчиво повертела в пальцах длинную тёмную прядку, посмотрела куда-то в сторону. Так ли ей хотелось вспоминать? Разве её не устраивал тот уклад, который был теперь, после того, как она оказалась в трактире? Ни Уна, ни Йоханн особенно ничего ей не рассказывали о прошлом, то ли потому, что сами ничего не знали, то ли потому, что им просто-напросто запретили. Но кто? И зачем?
И ещё ей не давал покоя странный и страшный сон. Преследовал её почти каждую ночь, отчего она боялась засыпать, а просыпалась со слезами и часто бьющимся сердцем. Это было тяжело, невыносимо тяжело, она понимала, что сейчас живёт не свою жизнь, и, может быть, если вспомнит всё, то сможет восстановить, найти себя прежнюю… Однако тут же закрадывалась мысль: а так ли это? И нужно ли оно ей?
— Правда, — наконец ответила она решительно. — Для начала расскажи, почему ты меня называл чужим именем.
Она скинула башмаки, расправила холщовую юбку и забралась на постель с ногами, подобрав их под себя. Иттрик подвинулся, освобождая ей место, а потом протянул руки ладонями вверх.
— Дай руку, — попросил он тихонько. — И другую. Вот так.
Их пальцы соприкоснулись. Маленькие ладошки Ивенн лежали в его руках.
— Зачем? — только и смогла спросить она.
— Так… люди делают… — юноша смутился, не зная, как ей объяснить, — когда доверяют друг другу. Знаю, я ещё не заслужил твоего расположения, но… понимаешь… Я очень хочу, чтобы ты мне доверяла.
— Я тебе верю, — спокойно ответила Ивенн. И Иттрик почувствовал, как сердце дрогнуло и рванулось прочь. Знала бы девочка, сколько всего она вложила в эти слова, вероятно, сама того не замечая! Я тебе верю… Как много это значит, особенно для него, особенно теперь! Доверием не разбрасываются, и кому об этом знать, как не ему? Ивенн очень добра и очень наивна, и Иттрик понял, что сделает всё, чтобы сохранить её такой, не потерять её снова. Как же всё-таки хорошо, что она не догадывается о его чувствах…
— Расскажи, откуда ты меня знаешь, — попросила Ивенн. — И о Хранителях, если тебе известно достаточно.
— Я не смогу рассказать тебе всего так, чтобы ты будто прожила свою жизнь заново, — начал Иттрик, переведя взгляд в сторону окна. — Подле тебя всё это время был не я, поэтому каждого дня мне, конечно, не упомнить. Но постараюсь. Когда мы встретились первый раз, мы были совсем ещё детьми — мне минул двенадцатый солнцеворот, тебе, кажется, восьмой. По правде говоря, я плохо помню тебя в те дни, я и себя-то толком не помнил. А встретились мы весьма необычным образом… Ты меня в лесу отыскала. Я бежал за помощью, хотел защитить своих родных от Астры…
Голос его дрогнул, и он на мгновение умолк, перевёл дыхание. Уж седьмая зима минула, а всё равно больно вспоминать, хоть и говорят, что время лечит, это не совсем правда.
— Астры?
— Ведьма, — пояснил он. — Рыжая. Тьмой владеет. Ученица самого духа Нави. С матерью моей не поладила, а за что — ветер знает… Как надо понимать, дойти до деревеньки сил у меня не хватило. Ты ходила за мною, я помню тебя, твои глаза, твои руки, — забывшись, он слегка сжал её тонкие тёплые пальцы, но она не отстранилась, только глаза опустила, — ты и твоя матушка. Но… я ушёл. Сюда. И всё это время надеялся и молился… всем богам молился, Сварогу-батюшке особенно… чтобы ты не пришла.
Навряд ли ты помнишь, но весь минувший солнцеворот вы собирали руны богов, чтобы соединить их в круг и в Ночь Серебра загадать желание. Вы хотели примирить Свет и Тьму, чтобы они стали единым целым. И ещё Йала говорил, что ты способна закрыть врата в Навь. Они только тех послушаются, у кого Свет и Тьма в сердце единовременно.
— Разве я одна такая? — усмехнулась Ивенн.
— Одна, — серьёзно ответил Иттрик. — Ну, не совсем… Ты и правитель Земель Тумана, лорд Эйнар Альд Мансфилд.
Девушка задумчиво потёрла переносицу, нахмурилась, пытаясь вызвать хотя бы какую-нибудь ассоциацию с этим именем, но — ничего. Раньше она его не слышала. Да и не могла слышать.
— Я думал об этом с того момента, как увидел твою тёмную силу, там, у водопада, — продолжал юноша. — Когда Тьма вырывается наружу впервые, она показывает того, с кем она тебя связывает крепче всего. Того, с кем у тебя одинаковая сила, того, кто сможет передать свою силу тебе. Лорд Эйнар мог бы стать твоим наставником… но, боюсь, он даже и не поглядит в твою сторону.
— Это точно, — улыбнулась Ивенн. — И последний вопрос. Если ты знаешь про Ночь Серебра — Уна и Йоханн мне не раз о ней рассказывали, — то я уверена, тебе и тайна моего сна должна быть известна. Почти каждую ночь я вижу одно и то же: лес, колдовской круг, какие-то знаки. Они светятся голубым пламенем. И в этом кругу стою я и кто-то ещё. А потом — Тьма, вспышка и пустота… И я просыпаюсь.
— Это Ночь Серебра, — уверенно отозвался Иттрик. — Вы собрали руны, зажгли свечу, только желание загадать не успели.
— Вы?..
— Ты и Ярико, друг твой. Я, конечно, всего не видал, но понял, что Астра вам помешала. Ярико спас тебя, а сам пришёл сюда. И ты пошла за ним, думая, что сможешь его вернуть, но… Ивенн, милая… Ты меня прости, об этом нелегко говорить… Отсюда нет дороги. Мы возвращаемся в Явь только раз: в день, когда появились на свет. И всё. Открывать врата Прави позволено только жрецам богов.
Девушка молчала. Даже в полумраке горницы Иттрик видел, что на её побледневшем лице лежат печальные, задумчивые тени. Она не отняла рук, но сжала его ладони так, что пальцы побелели у обоих. Под просторной рубахой было видно, как грудь девушки часто вздымается — она ещё некоторое время не могла совладать с собою. Она почти ничего не вспомнила, но многое поняла: на свете есть как минимум два человека, готовых отдать за неё жизнь, и один это уже сделал, а она, глупышка, так беспечно отнеслась к своей жизни и смерти… Рассказ Иттрика тронул её, растревожил, задел самые напряжённые струны, и, наконец, какая-то из них не выдержала, лопнула, надрывно зазвенела слезами в голосе:
— Так, значит, мы все мертвы? Это… другой мир?
Иттрик молча кивнул. Ивенн вдруг беззвучно разрыдалась, прислонилась лбом к прохладной спинке кровати, спрятала лицо в ладонях. Ни стона, ни вздоха не нарушило тишины. Её худенькие плечи вздрагивали от всхлипов. Иттрик не выдержал, не спрашивая позволения, развернул её, осторожно взяв за плечи, притянул её поближе, обнял, прижал к себе. Она уткнулась в его плечо и затихла. Он неловко провёл рукой по её волосам, заплетённым на ночь в короткую растрёпанную косичку.