— Ну что ты, Ивенн, милая, не надо, — растерянно прошептал он, гладя её по голове и чувствуя, как её волосы щекочут щёку. — Ивенн… перестань…
Они просидели так довольно долго. Спустя некоторое время девушке наконец удалось взять себя в руки. Она была бледна, в тёмных глазах появилось что-то совсем новое, непривычное.
— Спасибо, — тихо промолвила она, коснувшись его руки и поднявшись с постели. — Спасибо тебе… я… даже не знаю, что и думать…
Она замолчала, боясь, что слёзы снова подберутся к глазам.
— Давай я твой плащ заштопаю и рубаху, гляди, совсем изорванные, — добавила она, с трудом улыбнувшись. Не дожидаясь ответа, подхватила со стула его одёжу и направилась к двери.
— Спать не будешь?
— Да какой мне сон теперь, — вздохнула Ивенн и неслышно выскользнула из горницы.
Она вернулась к себе — её горница была прямо за стеною, забралась на постель, разложила перед собою длинный серый плащ и простую льняную рубаху. При тусклом свете свечи и серебристом отблеске месяца, почти совсем недавно рождённого, видно было хорошо. Девушка растянула серую ткань на коленях, вдела нитку в иголку (кончик языка на верхней губе) и принялась за шитьё.
Рукоделие она всегда любила с тех пор, как Уна напомнила ей о нём. Неторопливая, размеренная, кропотливая работа успокаивала, помогала собраться с мыслями, на время отвлечься от внешнего мира. Тонкая, длинная игла легко ходила в ткани, прорехи исчезали, швы становились совсем незаметными. Не худо было бы и постирать — вон как поиспачкался да истёрся в дороге…
Откуда-то из приоткрытого окна потянуло сквозняком. На дворе был уже почти вересень-месяц, и прохладный ветерок играл со ставней, пробирался под одёжу. Немного подумав, Ивенн набросила плащ Иттрика себе на плечи. Ему всё равно, а ей хоть немного, да теплее… Согрев замёрзшие пальцы, девушка принялась за рубаху. У многочисленных посетителей трактира, да и у самого Йоханна она видела алые, белые или чёрные — в зависимости от цвета самой одёжи — узоры-обереги, а здесь, ни на вороте, ни на запястьях подобных узоров не было. Рубаха была весьма грубого покроя, очень простая, свободная. Решив, что хозяин одёжи не будет серчать на неё, девушка поменяла нить с белой на алую и принялась за узор.
За окнами уже начало светлеть, когда Ивенн закончила, оборвала нить и отложила иглу. Ей никогда ранее не приходилось вышивать обереги для кого-то, однако пальцы словно сами вспоминали необходимые движения, игла была послушна рукам, узоры вышли такие, равно как она и хотела: ровные, вьющиеся по воротнику и запястьям, словно лоза. Иттрик говорил, что его покровитель — Сварог, и Ивенн вышила на рукавах знаки Сварога, переплетающиеся восьмиугольные фигуры. Немного полюбовавшись на свою работу, она вдруг неожиданно для себя самой поднесла ткань к лицу и вдохнула её запах. От неё пахло льном, дикой мятой и — совсем немного — дождём.
8. Чёрная лента
Во дворце Реджетто царило давно не виданное оживление, но не яркая, пёстрая предпразничная суета. Все, кто был хоть немного приближён к трону светлейшего, понимали, что произошло что-то непоправимое, что-то, что должно изменить доселе привычный уклад жизни. Асикрит [1] императорского двора Витторио Дени был на ногах с часа более раннего, чем поднялось солнце, однако добраться до светлейшего и выяснить причину его такого поведения он до сих пор не смог. Витторио Дени знал, что светлейший никому так не доверяет, как ему. За два десятка зим, в течение которых он служил при дворе, ему удалось войти в доверие императора и подняться в сравнительно короткий срок до титула асикрита, первого человека при тайном кабинете двора. Витторио пользовался положением вовсю и знал секреты, слабые и сильные места императора — если не все, то, по крайней мере, хотя бы некоторые.
— Ваша милость! Ваша милость, будьте добры, постойте!
Витторио Дени остановился на середине лестнице, не оборачиваясь. Не дело — обращаться к нижестоящим, если есть необходимость, поднимутся сами.
В Сайфаде, стольном городе Империи, Витторио знали, и многие были знакомы с ним лично. Производить впечатление, заставляющее при всякой встрече склоняться в благоговейном поклоне, было во вкусе асикрита, и, к его счастью, внешность у него была запоминающаяся: чёрные кудри до плеч, небольшая, но заметная горбинка на носу, выступающий, резко очерченный и всегда гладко выбритый подбородок, оливковый загар, высокая, статная фигура — когда он появлялся на людях по правую руку от светлейшего, многие замечали, что асикрит ростом выше императора. Короткий, быстрый, нередко даже скучающий взгляд жгучих чёрных глаз ни на чём не задерживался долго, но те, кому выпадал случай ненароком встретиться с асикритом глазами, с той поры всегда опускали взор при встрече с ним.
— Ваша милость, — по лестнице спешно поднимался кондотьер [2] Риоццо, — что случилось? Его светлость отказались меня принимать, у меня вести с границ, он хлопнул дверью перед моим носом и велел никого к себе не допускать.
Витторио давно не видел старого кондотьера таким встревоженным, ему и самому уже становилось интересно, что произошло с императором, однако он сдержал любопытство и лёгким, чуть заметным кивком головы поприветствовал предводителя войска.
— Мне неизвестно, — ровно отозвался он. — Верите ли, сам не могу прийти к нему ещё с утра. Если он меня прогонит и теперь, значит, наше небо рухнет.
Витторио Дени попытался пошутить, но вышло неловко, и кондотьер даже не улыбнулся. Вместо этого он согласно качнул головой, коротко поклонился асикриту.
— В любом случае, вы можете доложить о случившемся мне, а я передам светлейшему, когда смогу, — сказал Витторио после некоторого времени молчания. — Что слышно на границах?
— Со стороны Халлы и Кейне пока что ничего. Мои отряды видели стену к северу отсюда, она воздвигнута не столь давно, смею предполагать, в Северных землях готовятся к обороне. Явно увеличено количество дозоров и объездов, мы не раз натыкались на остатки брошенных лагерей. Однако удара с двух сторон им не выдержать, с трёх — тем более. Жаль, правда, что в нашем случае флот был бы бессмысленен, у Кейне нет выхода к морю.
— Нам же лучше, — Витторио Дени пожал плечами. — На суше атаковать быстрее и проще.
— Что меня тревожит, так это отсутствие вестей с запада, — продолжал кондотьер Риоццо, пропустив замечание асикрита мимо ушей. — Лорд Эйнар Альд Мансфилд слишком долго тянет с ответом. Кажется, мы предложили достаточно, чтобы он согласился присоединиться к союзу нашей империи и Халлы.
— Сомневаюсь, что он вообще ответит хоть что-то, — хмыкнул Витторио. — Впрочем, я спрошу у светлейшего, вероятно, он просто не хочет оглашать переписку с лордом Эйнаром.
— Да, ваша милость, вы окажете мне большую услугу, — кондотьер ещё раз поклонился и направился к подножию лестницы. Проводив его задумчивым, хмурым взглядом, Витторио Дени быстро поднялся к главному входу и вошёл во дворец.
Несмотря на то, что уже постепенно подбиралась осень, на улице всё ещё стояла невыносимая жара. Под высокими мраморными сводами дворцовых галерей царили приятные полумрак и прохлада. Витторио шёл, не оглядываясь и ни на чём не заостряя своё внимание: всё праздничное великолепие лепнины, украшений и рельефов давно примелькалось. Прикоснувшись к холодной белоснежной стене, он провёл пальцем по тонкой чёрной прожилке на мраморе и убрал руку, заслышав где-то в конце длинной галереи шаги дворцовой стражи. В покои светлейшего его проводили только спустя долгое время уговоров и заверений в том, что он не задаст лишних вопросов и не выведет императора из себя ещё сильнее.
Витторио Дени вошёл и замер на пороге с поклоном. В глаза, привыкшие к мягкому полумраку галереи, ударил яркий дневной свет, щедро льющийся из распахнутых окон. В покоях было тепло и немного душно, сладко пахло курящимися ладаном и миррой. Лёгкие нотки ладана заставили Витторио поморщиться, и он оглушительно чихнул: отчего-то от этого благовония всегда приходили неприятные ощущения. К этому густому запаху примешивался ещё третий, отдалённо напоминающий сандал и знакомый до боли в груди каждому, кто был приближён ко двору: император оставался у себя всё утро и своё одиночество позволил разделить только одному человеку, самому верному и преданному, своей супруге.