От того, как он это говорит — спокойно, хрипло, как данность, — у меня внутри снова всё туго сворачивается в узел.
— Звучит как идеальный план, — выдыхаю я.
Глава 27. Рэм: Чердак
Через двор мы идём босиком. Я тяну её за здоровую руку, трава обжигает ступни ледяной, тяжёлой от росы влагой, и мне на это совершенно, катастрофически плевать. Плевать, потому что её пальцы намертво сцеплены с моими, потому что она бежит за мной своим мелким, торопливым, почти летящим шагом, путаясь в подоле моей безразмерной футболки, которая болтается на ней, как платье. Я оборачиваюсь на ходу, прикладываю палец к губам, призывая к тишине, и ловлю её лицо в рваном лунном свете. Раскрасневшееся. С припухшими, влажными от долгих поцелуев губами, с тёмным мазком озёрного песка на скуле и запутавшимися сосновыми иголками в растрёпанных волосах.
И от этого зрелища у меня внутри происходит что-то, для чего в русском языке просто не существует глагола. Что-то среднее между тектоническим обрушением и свободным падением вверх.
У беседки Санёк втолковывает Дэну превосходство контрабаса над виолончелью с пылом, достойным защиты докторской. Маратик гипнотизирует свой бесконечный чай, Кир сидит на перилах лицом к лесу, выдыхая сигаретный дым. И нам на них плевать. Вернее, плевать мне. А ей, судя по тому, как она до побеления прикусывает нижнюю губу и давит рвущийся наружу смех, не наплевать. Ей смешно, и до одури весело, и немного страшно. Она чувствует себя моей подельницей, соучастницей преступления, и от выражения её лица — заговорщического, шального, сияющего изнутри — мне хочется впечатать её спиной в ближайшую шершавую стену и целовать до тех пор, пока она не забудет собственное имя. Но вместо этого я сжимаю зубы и тяну её за собой в густую тень, к боковому входу.
Третья половица слева скрипит с тех пор, как мне исполнилось семь. Я переступаю через неё не задумываясь, на глухом мышечном рефлексе, ногами, которые помнят анатомию этого дома лучше, чем голова. И она переступает тоже. Точно в мой след, шаг в шаг, тень в тень, как будто её тело без слов и подсказок прочитало мою пластику и скопировало её. От этой крошечной детали, от спонтанной, никем не запланированной синхронности у меня что-то с треском разъезжается в грудной клетке. Раздвигается, как расходятся рёбра при слишком глубоком, жадном вдохе, и образовавшийся вакуум немедленно, до краёв заполняется ею: отголосками её смеха, запахом мяты и остывающего костра, фантомным ощущением её пульса в моей ладони.
Лёха поворачивает голову ровно настолько, чтобы я понял — он видит. И ни миллиметром больше. Я коротко киваю, он неуловимо кивает в ответ.
Мы проскальзываем в дом. Она утыкается лбом мне между лопаток, шепчет, и её прерывистое дыхание прошивает ткань футболки, оседая прямо на коже горячим пятном:
— Он как камера видеонаблюдения. Только пугающе тактичная.
— Лёха видит абсолютно всё, что происходит в радиусе двадцати метров, — так же тихо отзываюсь я. — И девяносто девять процентов этой информации милосердно унесёт с собой в могилу.
Лестница на чердак узкая, крутая, как корабельный трап, с перилами из старой сосны. Ступени стонут под моим весом протяжно, по-стариковски скрипуче. На четвёртой ступеньке Мила сдаётся и смеётся, тихо, глупо, отчаянно зажимая рот тыльной стороной ладони. Это сдавленный, захлёбывающийся смех, который прорывается через нос и сквозь сжатые пальцы, который она физически не в состоянии погасить. Смех ребёнка, прокравшегося на цыпочках мимо спящих взрослых и не способного поверить в собственную немыслимую дерзость.
И вот именно от этого звука моя кровь обрушивается вниз с таким чудовищным давлением, что по краям зрения начинает искрить и темнеть. Я глухо упираюсь лбом в шершавую балку. Стою. Не двигаюсь. Дышу так, словно пробежал кросс. Мне нужна пауза, физическая, срочная, критическая, потому что иначе я прямо сейчас разверну её на этой узкой лестнице, прижму к пыльным перилам и не дотащу до кровати.
— Что? — шепчет она, и в её вибрирующем шёпоте слышна улыбка.
— Ничего, — отвечаю я дереву балки, не открывая глаз. — Просто… мне слишком нравится, как ты смеёшься.
— Почему ты говоришь так, будто это что-то плохое?
— Ты недооцениваешь силу слова «слишком».
Она фыркает мне в спину. Её лоб снова упирается между моих лопаток, и я чувствую его каждой нервной клеткой — горячий, настойчивый маленький круг давления, от которого хочется зажмуриться до цветных кругов под веками и никогда не открывать глаз.
Чердак встречает нас ломаной геометрией скошенного потолка с потемневшими балками и слуховым окном, через которое луна забралась внутрь целиком, жёлтая, бесстыжая. Она заливает всё пространство густым молочным косым светом, в котором медленно, как планктон в тёмной тёплой воде, плавают редкие пылинки. Моя старая кровать. Металлическая спинка, полуторка, жёсткий матрас, который я поменял два года назад. Чистое постельное бельё, застеленное в прошлый приезд и ни разу не смятое: я тогда сорвался и уехал в тот же день, потому что тишина пустого дома давила на рёбра так, что нечем было дышать. А теперь дом не пустой. И воздух снова стал кислородом.